Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

которым выл ветер, — где из тумана вылетает кинжал и режет глотку вашему вестовому? Где нужно не на карте флажки переставлять, а лезть по колено в кровище и своими руками заворачивать в шинель кишки вчерашнего товарища?

Дмитрий отчеканил это, не повышая голоса, но с такой ледяной, концентрированной яростью, что князь слегка отшатнулся, а его бледное лицо пошло красными пятнами. В комнате повисла звенящая, готовая лопнуть в любой момент тишина.

— Довольно! — рявкнул фон Клюге, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели бокалы. — Капитан! Вы забываетесь! Вы на гауптвахту проситесь?! Извольте немедленно извиниться перед его сиятельством!

Дмитрий перевел взгляд на полковника и вдруг широко, во весь рот, улыбнулся своей самой страшной, волчьей улыбкой. Улыбкой, в которой не было ни капли веселья, а лишь обнаженные желтые клычки.

— Всенепременно, — произнес он. — Как только мы вернемся из похода. Если, конечно, вернемся. А сейчас, господа, прошу меня извинить. Меня ждут мои живые солдаты. А мертвые подождут и ваших отчетов.

И, не отдав чести, он повернулся и вышел вон, оставив после себя запах махорки и гнетущее, тягостное молчание.

В караулке, маленькой каменной пристройке у ворот, было натоплено и душно. Пахло ружейным маслом, пенькой и все той же вездесущей махоркой. Тимоша и Егор, сидя на грубых деревянных чурбаках, усердно терли паклей стволы своих ружей, поглядывая на сидящего напротив унтера Звонарева. Тот, ловко орудуя шомполом, травил бесконечные байки, от которых у Егора горели уши, а Тимоша нервно хихикал, еще не привыкший к такому грубому юмору.

— А вот, значит, случай был, — заливался соловьем Звонарев, подкручивая свой черный ус, — с нашим кашеваром, с Михеичем. Ему, понимашь, баба одна местная, мирная, проходу не давала. Ну, Михеич, он мужик видный, что говорить, хоть и рябой, как кукурузный початок. И вот она ему и говорит: «Слушай, Михеич, ты такой горячий, прям как кизяк в печке!» А он ей в ответ…

Договорить он не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан. Лицо его было мрачнее тучи, а в зеленых глазах плескалась такая тоска и усталость, что Звонарев мгновенно осекся и вскочил на ноги.

— Вольно, — бросил Дмитрий и, не вынимая трубки из зубов, прошел внутрь, тяжело опускаясь на свободный чурбак. Он стянул папаху и провел рукой по сальным, спутанным волосам. Морщины на его лбу стали еще глубже. — Звонарев, оставь нас.

Унтер, мгновенно посерьезнев, кивнул и бесшумно вышел. Тимоша и Егор замерли, боясь пошевелиться. Они видели, что с их капитаном что-то не так. Что-то грызло его изнутри сильнее обычного. Дмитрий долго сидел молча, глядя на огонь в маленькой жаровне. Потом, достав изо рта трубку, протянул ее Тимоше.

— На, затянись, — сказал он глухо. — Вижу, тебе это нужно больше, чем мне.

Тимоша, робея, взял трубку. Пальцы его дрожали. Он помнил, как капитан дал ему флягу. Теперь — трубку. Это был ритуал. Ритуал посвящения в какое-то страшное, взрослое братство. Он поднес чубук к искусанным губам, втянул в себя горький, обжигающий дым и закашлялся до слез. Но внутри, в груди, где весь этот долгий марш сидел ледяной ком ужаса, вдруг немного отпустило. Табак обволок нервы мягкой, дурманной ватой.

— Ничего, привыкнешь, — тихо произнес Дмитрий, забирая трубку обратно. — Все мы здесь к этому привыкаем. И к табаку, и к крови, и к дерьму. И к тому, что каждая штабная крыса с аксельбантами считает нас пушечным мясом.

Он замолчал, глядя на то, как Тимоша вытирает выступившие от кашля слезы. И в его взгляде, устремленном на этого трясущегося, завшивевшего мальчишку в великом мундире, читалась такая глубокая, безысходная, отцовская тоска, что Егору, сидевшему в стороне, стало не по себе.

— Ничего, ребята, — повторил капитан уже тверже, и его голос снова обрел привычную сталь. — Пока я жив, я вас в обиду не дам. Ни штабным, ни горцам, ни самому черту. А теперь марш спать. Завтра снова в поход. И молитесь, чтобы нам не встретился по дороге еще один такой «шест».

Тимоша и Егор, пятясь, вышли из караулки. Ночь была черная, беззвездная. Ветер завывал в бойницах крепости, и этот вой был похож на плач тех, кого они похоронили в безымянных ямах. Где-то в лазарете стонал больной тифом солдат. А из штабного дома, сквозь занавешенные окна, все еще лился теплый, золотистый свет свечей, и доносился приглушенный смех. Два мира, разделенные сотней шагов и целой вечностью непонимания.

Тимоша, засыпая на гнилой соломе рядом с Егором, все еще чувствовал на языке горький вкус капитанской трубки. И впервые за все это время ему показалось, что у него есть не только мать, что отпела его живьем, но и отец. Страшный, рыжий, с волчьими клыками, но отец. Который не даст пропасть.

Глава 5. Десны Господа

Утро наступило серое, стылое, без единого проблеска солнца. Густой, молочный туман, поднявшийся от реки Аксай, заполнил все ущелье, облепив крепостные стены влажной, липкой пеленой. В этом тумане звуки становились глухими и обманчивыми: крик часового казался стоном, а стук топора — далеким погребальным колоколом. Казалось, сама природа пытается укрыть это проклятое место от глаз Божьих.

Капитан Волков-Апостол стоял у бойницы на крепостной стене и курил свою неизменную трубку. Он почти не спал этой ночью. Сначала — разговор со штабными, оставивший во рту привкус желчи похлеще, чем от махорки. Потом — обход лазарета, где в бреду метался фельдшер, молодой парень из-под Калуги, что подхватил тиф, ухаживая за больными. Дмитрий сам, своими руками, поил его водой, смешанной с уксусом, и слушал, как тот, не приходя в сознание, зовет мать. К утру фельдшер умер. Дмитрий сам закрыл ему глаза.

Теперь, глядя в белесую мглу, он размышлял о том, что смерть на этой войне стала единственной постоянной величиной. Она не была ни героической, ни красивой. Она была будничной, вонючей и неумолимой, как тот унтер, что каждый вечер выдает тебе порцию гнилых сухарей. И каждый раз, когда он закрывал глаза очередному мертвецу, он чувствовал, как очередной кусочек его собственной души отмирает и отваливается, словно омертвевшая от цинги десна.

Его размышления прервал звук шагов. По скользким от изморози ступеням на стену поднимался отец Никодим, полковой священник. Это был сутулый, костлявый человек лет пятидесяти, с жидкой, свалявшейся бороденкой и красным, обветренным носом — свидетельством его давней и безнадежной войны с зеленым змием. Ряса на нем была засалена до блеска и в нескольких местах прожжена, а большое медное распятие на груди висело криво,