Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Глава 7. Пепел на губах

Рассвет после ночного боя наступил нехотя, словно само солнце боялось подниматься над этим проклятым ущельем. Сперва небо на востоке окрасилось в грязно-желтый, болезненный цвет, потом стало серо-пепельным, и наконец, из-за зазубренных вершин выполз тусклый, размытый диск, больше похожий на мутный глаз умирающего, чем на дневное светило.

Тимоша сидел у догорающего костра, закутавшись в свою великую шинель, и смотрел в одну точку. Он не спал ни минуты. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникало смуглое лицо горца с занесенным кинжалом, и он вздрагивал, просыпаясь в холодном поту. Чужая кровь, которой он был перемазан с головы до ног, засохла на лице и руках темной, стягивающей кожу коркой. Его русые волосы, обычно мягкие и светлые, как лен, слиплись от крови в жесткие, грязные сосульки, а голубые глаза, еще вчера сохранявшие отблеск костромской невинности, теперь смотрели на мир с каким-то новым, пугающим выражением. Так смотрит загнанный зверь — затравленно, но с проблеском решимости. Решимости выжить любой ценой.

Рядом, на сложенной вчетверо попоне, лежал раненый Герасим. Его перевязали наспех, прямо в полевых условиях. Кровь просочилась сквозь бинты и застыла бурым пятном на боку. Он был в сознании, но дышал тяжело, с присвистом, и его глаза, устремленные в серое небо, были полны не боли, а какой-то отрешенной, философской задумчивости.

— Слышь, сено… — прохрипел он, и Тимоша вздрогнул, повернув голову. Голубые глаза парня встретились с темными, запавшими глазами ветерана. — Ты это… не кори себя. За то, что обделался там, под корнями. Все мы через это прошли. Я в первый раз, как в секрете сидел, вообще в штаны наложил. С полной выкладкой. А потом ничего, привык. Обтерпелся.

Тимоша ничего не ответил, только судорожно сглотнул. Он не мог говорить. В горле стоял ком, и каждый раз, когда он пытался что-то сказать, ему чудился вкус чужой крови на губах, что хлестала ему в лицо из простреленной груди горца. Герасим, видимо, понял его состояние и замолчал. Он только протянул свою огромную, мозолистую руку и легонько сжал плечо парня. Жест был грубым, неуклюжим, но в нем было больше тепла, чем в сотне слов.

По лагерю тем временем разносилась команда строиться. Капитан Волков-Апостол, мрачный и невыспавшийся, стоял в центре, отдавая приказы. Его рыжая шевелюра была всклокочена, а под тусклыми зелеными глазами залегли глубокие тени. Он не спал всю ночь — совещался с Гвоздевым и Степановым, высылал дополнительные дозоры, проверял посты. Теперь же, с рассветом, нужно было продолжать марш.

— Сворачиваем лагерь! — гремел его хриплый голос. — Раненых — на повозки! Убитых — заворачивайте в шинели, хоронить будем на следующем привале. Степанов, проследи, чтобы у всех была вода во флягах. День будет долгим.

Тимоша, повинуясь приказу, поднялся на ноги. Его качнуло. Голова закружилась, и перед глазами поплыли черные круги. Он ухватился за плечо Егора, что оказался рядом, и тот поддержал его.

— Тимох, ты это… — Егор с тревогой заглянул в его бледное, перепачканное лицо, в его потухшие глаза. — Может, тебе в лазаретную повозку? Ты ж еле на ногах стоишь.

— Не надо, — голос Тимоши прозвучал глухо и надтреснуто. — Я сам. Я должен идти.

Тимоша не мог объяснить, почему. Он знал одно: если он сейчас ляжет в повозку, то уже не встанет. Страх, что все еще клокотал где-то глубоко внутри, требовал действия. Движение было единственным спасением от безумия. И он пошел. В общем строю, спотыкаясь о камни, цепляясь ружьем за ветки, но пошел. Его волосы, все еще бурые от засохшей крови, торчали во все стороны из-под фуражной шапки, а грязная шинель была покрыта такими пятнами, что казалось, будто он побывал на бойне. Но в его глазах, голубых и ясных, несмотря ни на что, горел какой-то упрямый, фанатичный огонек. Огонек человека, который решил, что умрет, но не сдастся.

Тимоша понял, что Батька Апостол — не просто каратель и не просто отец солдатам. Он — такой же изгнанник. Такой же потерянный человек, как и все они. И от этого понимания фанатичное обожание, что Тимоша испытывал к нему, стало еще глубже. Но тут же накатила и другая волна — волна страха и отвращения к самому себе. Тимоша с ужасом поймал себя на том, что ему больше не страшно. Его разум свыкался. Он ловил ритм шага, привыкал к вечному запаху прелой кожи, копоти и засохшей чужой крови. И это пугало его больше всего. Неужели его душа черствеет так быстро, что он растворяется в этой бойне? Неужели он добровольно становится такой же пустой оболочкой, как и все остальные?

Тимоша почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. На этот раз — не от вида крови, а от вида самого себя. Он выскочил из шеренги, бормоча что-то невнятное, и бросился прочь.

— Куда?! — рявкнул было Звонарев, но Тимоша уже исчез за границей лагеря.

Тимоша бежал, спотыкаясь о камни, пока не оказался один, в окружении лишь темных силуэтов скал и завывания ветра. И здесь, в этой пустоте, он упал на колени и его вырвало. Вырвало желчью и кислой водой. Его тело сотрясали конвульсии, а из глаз катились слезы — злые, жгучие слезы, которые он так долго сдерживал.

— Господи… — прошептал Тимоша, хватая ртом ледяной воздух и размазывая слезы по грязным щекам. — Господи, что же я такое? Что я делаю? Мама… мамочка…

Тимоша не знал, кому молится — Богу, матери или тому страшному, рыжему капитану, что стал его единственной надеждой. Он просто выкрикивал эти слова в пустоту, и ветер уносил их в рассветное, равнодушное небо. Через некоторое время он услышал за спиной шаги. Тяжелые, размеренные. Тимоша обернулся и увидел высокую фигуру в черной папахе. Капитан нашел его. Видимо, заметил, как тот бросился прочь, и пошел следом.

Дмитрий ничего не сказал. Он просто подошел, встал рядом и закурил трубку. Его молчание было красноречивее любых слов. Капитан не утешал, не ругал, не приказывал. Он просто был рядом. Так же, когда Тимошу выворачивало у дуба в первый раз. Так же, как будет и завтра, и послезавтра, пока эта война не кончится или пока один из них не ляжет в безымянную яму.

И Тимоша, все еще стоя на коленях, чувствуя вкус желчи во рту и слезы на щеках, вдруг успокоился. Не потому, что исчез страх. А потому, что он снова был не один. Потому что рядом стоял человек, который уже прошел