Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

сидевший у соседнего костра, исподтишка наблюдал за капитаном. Он видел, как тот усмехается каким-то своим мыслям, как шевелит рыжими усами, как рассеянно гладит чубук трубки. В этой задумчивости было что-то пугающе-человеческое. Казалось, капитан на секунду снял свою маску ледяного карателя и превратился в обычного, усталого человека, вспоминающего что-то далекое и болезненное.

— Звонарев, — тихо спросил Тимоша, поворачиваясь к унтеру, — а ты знаешь, за что Батьку сюда сослали?

Звонарев, все это время сосредоточенно ковырявший шилом сапог, поднял голову и хитро прищурился.

— А то как же, — ответил он, понизив голос. — Это вся рота знает, хотя вслух и не говорят. Он в Петербурге, сказывают, гусаром был. Из богатейшей семьи. И на дуэли убил мужа своей полюбовницы. Прямо наповал. За это его из гвардии выперли и к нам, в егеря, разжаловали.

— Не просто разжаловали, — подал голос другой солдат, старый артиллерист с замотанной тряпкой шеей, что грелся у их костра. — Его, говорят, пешком сюда гнали. Через всю Россию. Чтобы прочувствовал.

Тимоша перевел взгляд на капитана. Теперь тот сидел, ссутулившись, и казался не страшным, а просто очень уставшим. И это новое знание о его прошлом вдруг перевернуло что-то в душе Тимоши.

Глава 9. Театр у походного костра

Ночь опустилась на лагерь внезапно, как падает занавес в театре — стремительно и бесповоротно. Небо над плато сделалось густо-фиолетовым, почти черным, и на нем, словно бельма на лице мертвеца, проступили крупные, холодные звезды. Ветер, не находивший преграды на голом каменистом пространстве, завывал с особой, пронзительной тоской, забираясь под шинели и черкески, выстужая кости до самого мозга. Казалось, сама природа ополчилась против этого жалкого скопища людей, решив доконать их холодом, если не доконали пули.

Но люди, как это ни странно, не сдавались. Напротив — они собирались в кружки у костров, жались друг к другу, и в этом тесном, почти животном единении находили спасение от ледяного ветра и ледяного же ужаса, что целый день терзал их души.

У одного из таких костров, самого большого, собралось десятка полтора солдат. Здесь были и старые ветераны с Георгиевскими крестами на пропотевших мундирах, и молодые рекруты, еще не успевшие обноситься и покрыться коркой грязи, и унтер-офицер Звонарев, который, закончив починку сапога, теперь восседал на пустом бочонке из-под пороха с видом заправского трактирного рассказчика. Рядом с ним пристроился Тимоша, и Егор, бережно ощупывавший языком свои многострадальные зубы. Чуть поодаль, закутавшись в прожженную рясу и прихлебывая что-то из походной фляги, сидел отец Никодим. Его красный нос торчал из вороха тряпья, как сигнальный фонарь, а слезящиеся глаза смотрели на мир с особой, пьяной умудренностью, что свойственна лишь спившимся священникам и древним философам.

— А вот, братцы, расскажу я вам историю, — начал Звонарев, подкручивая свой черный ус и обводя собравшихся хитрым, прищуренным взглядом. — Случилась она аккурат в прошлую кампанию, когда мы аул Алхан-Юрт брали. Царствие небесное тем, кто там полег, а нам, живым, — на ус мотать да портки крепче затягивать!

Солдаты одобрительно загудели. Они знали, что Звонарев — мастер травить байки, и каждая его история, какой бы невероятной она ни казалась, имела под собой реальную, чаще всего кровавую и грязную основу.

— Так вот, — продолжал рассказчик, доставая из кармана шинели клочок серой писчей бумаги и начиная сворачивать цигарку, — был в нашей роте один солдатик, Прошкой звали. Из-под Тамбова, кажись. Малый тихий, богобоязненный, ни сквернословия, ни табаку, ни водки — чистый, как просвирка. И вот, значит, сидим мы в секрете, аккурат как вы вчера, Лебедев, — он ткнул пальцем в Тимошу, и тот невольно вздрогнул, — сидим, значит, ни живы ни мертвы, каждую тень слушаем. А ночь — хоть глаз выколи. Тишина такая, что в ушах звенит. И вдруг — шорох. Прямо перед нами, в кустах. Прошка наш побледнел, как полотно, крестится, губами шевелит — молитву, стало быть, читает. А шорох все ближе. Ну, думаю, хана нам. Сейчас абреки выскочат и снимут головы, как цыплятам. И тут из кустов вылезает… — Звонарев сделал драматическую паузу, обвел всех глазами и, убедившись, что все затаили дыхание, закончил: —…козел!

По кругу прокатился вздох облегчения, смешанный с недоверчивым смехом.

— Как есть козел! — продолжал Звонарев, прикуривая цигарку от уголька и пуская дым через ноздри. — Здоровенный такой, бородатый, с рожищами — чистый полковник наш, Клюге! — тут все грохнули уже в полный голос, потому что сравнение полкового командира с козлом было шуткой старой, но безотказной. — Вылезает, значит, эта скотина и давай жрать наши сухари, что мы на земле разложили! А Прошка, который уж приготовился душу Богу отдавать, как заорет на него: «Ах ты, тварь рогатая! Да я ж тебя, мать твою, сейчас штыком проткну! Ты ж мне чуть сердце из груди не выпрыгнуло!» И вскочил, и за козлом — с ружьем наперевес! А козел от него — в лес! А Прошка за ним! И мы все за Прошкой! Так мы этот секрет и провалили к чертям собачьим. Хорошо, горцев в ту ночь поблизости не случилось, а то бы нас всех, как куропаток, перещелкали.

Солдаты смеялись — хрипло, надсадно, но от души. Смеялся Егор, позабыв на миг о своих кровоточащих деснах. Смеялся даже Тимоша — впервые за все эти бесконечные, кровавые дни. Он представил себе этого Прошку, гоняющегося за козлом по ночному лесу, и от этого образа ему стало вдруг легко и тепло, словно на секунду исчезли и холод, и страх, и грязь.

— А что с Прошкой-то стало? — спросил кто-то из молодых.

Звонарев перестал смеяться. Его лицо вдруг сделалось серьезным и каким-то постаревшим.

— А Прошку через месяц под Герменчуком убили, — сказал он тихо. — Шальная пуля, прямо в лоб. Хороший был солдат. Смешной. Царствие ему небесное.

И снова тишина опустилась на круг. Но это была уже не та гнетущая, полная ужаса тишина, что висела над лагерем днем. Это была тишина памяти. Молчаливой, скорбной, но светлой. Каждый из сидящих у костра вспомнил своих Прошек — тех, с кем делил сухари и махорку, кто смеялся рядом и кого уже не было в живых. И это молчание, как ни странно, объединяло их крепче любых слов. Отец Никодим, все это время молчавший, вдруг зашевелился в своей рясе, достал из кармана флягу, сделал из нее изрядный глоток и, крякнув, произнес:

— А я, грешный, вот что вам скажу, братцы. Смех — он, конечно, душу спасает. Но молитва — еще больше. Вы вон смеетесь над моим