Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

И сквозь кашель, сквозь слезы и кровь из десен, на лице Егора проступило что-то похожее на смущенную улыбку. Он все еще боялся. Он все еще был напуган до дрожи в коленях. Но этот общий кашель, эта горькая махорка, этот грубый смех Звонарева вдруг связали их какой-то невидимой, но прочной нитью. Они были больше не просто рекрутами, не просто «сеном», как называл их капитан. Они становились частью этого страшного, вонючего, но спаянного кровью организма, имя которому было — рота.

И когда через полчаса, построившись на плацу в серой предрассветной мгле, они слушали приказ капитана о новом марше в глубь ущелья, Тимоша уже не чувствовал того леденящего, парализующего ужаса, что сковал его вчера. Страх остался, но теперь он был не врагом, а спутником. Словно табак, он стал частью их повседневной реальности. К нему привыкали, как привыкают к вони, к вшам, к виду крови. С ним учились жить.

А впереди, в белесой пелене тумана, их ждало ущелье реки Терек. И вместе с ним — новые потери, новая кровь и новый, еще не изведанный ужас, который должен был окончательно перемолоть то, что осталось от прежней, костромской души Тимоши Лебедева.

Глава 6. Ночные тени

К вечеру третьего дня марша рота достигла русла реки Терек — мрачного, зажатого со всех сторон скалистыми отрогами ущелья, где даже ветер, казалось, выл на иной, гортанный лад. Здесь, на небольшом каменистом плато, было приказано разбить временный лагерь и выставить усиленное боевое охранение. Лазутчики донесли, что где-то в этих лесах рыщет отряд старшины Ахмат-бека, и командование опасалось ночного нападения.

Лагерь устраивали в гробовом молчании. Никто не шутил, даже Звонарев, чьи усы сегодня как-то особенно уныло обвисли. Солдаты, матерясь шепотом, ставили ружья в козлы, разводили небольшие, тщательно замаскированные костры и кутались в свои шинели, пытаясь согреться. Горячая пища сегодня не полагалась — дым от больших костров мог выдать их расположение. Грызли сухари, твердые, как камень, запивая их ледяной водой из фляг.

Тимоша сидел, привалившись спиной к шершавому стволу старого граба, и бездумно смотрел, как Егор, морщась от боли, пытается жевать сухарь шатающимися зубами. Кровь из десен сочилась почти постоянно, и Егор то и дело сплевывал в сторону розоватую слюну. Зрелище это было тягостное, и Тимоша, отвернувшись, снова затянулся цигаркой. За эти дни он научился сворачивать их почти так же ловко, как Звонарев, и теперь курил почти постоянно, словно пытаясь дымом выжечь из себя заразу страха.

В центре лагеря, у небольшой палатки, капитан Волков-Апостол держал совет с офицерами. Кроме него и фельдфебеля Степанова, здесь присутствовал еще один человек, которого Тимоша раньше не видел. Это был штабс-капитан Гвоздев — командир второго взвода, только сегодня вернувшийся из дальнего дозора. Он был так же высок, как и Дмитрий, с прямой спиной, с бледным как известь лицом и глубоко запавшими глазами, в которых застыла какая-то неизбывная, вселенская скорбь. Говорили, что два года назад в одном из набегов горцы вырезали всю его семью — жену и двух малолетних дочерей, что жили в Тифлисе. С тех пор Гвоздев не улыбался и не пил. Он только воевал — с каким-то мрачным, методичным остервенением, за которое солдаты прозвали его Палачом.

— Значит так, господа, — произнес Дмитрий, расстилая на камне потертую карту и подсвечивая себе трубкой. — Согласно диспозиции, мы прикрываем правый фланг основного лагеря. Самое опасное направление — вот здесь, — он ткнул пальцем в узкую, заросшую орешником лощину, что темнела в сотне саженей от их позиции. — Эта лощина выходит прямо к нам. Если Ахмат-бек решит ударить, он ударит отсюда.

— Стало быть, нужно ставить «секреты», — прогудел Степанов, оглаживая свой Георгиевский крест. — Пошлем троих, самых надежных. Чтобы сидели тихо, как мыши под метлой, и слушали.

— Именно, — кивнул Дмитрий. — Но «секрет» — дело опасное. Сам знаешь, горцы умеют снимать часовых. Подползают бесшумно, как змеи, и режут глотку, не дав даже пискнуть. Как тех троих, у Валерика. Кого пошлем на верную смерть?

В разговор вступил Гвоздев. Голос у него был тихий, глухой, словно из склепа.

— Дозволь, капитан, я своих людей пошлю. У меня есть двое старых егерей, кавказские ветераны. Они каждый куст в этой лощине знают. А третьим… — он на секунду запнулся, и его темные глаза блеснули, — третьим пойдет кто-нибудь из новобранцев. Для обстрелки. Пусть привыкают.

Дмитрий поднял голову и пристально посмотрел на Гвоздева. Он понял его мысль. Новобранец в «секрете» — это расходный материал. Приманка. Если горцы наткнутся на секрет, первой жертвой станет тот, кто не умеет прятаться. Ветераны успеют поднять тревогу.

— Лебедев, — сказал капитан, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Пойдет Лебедев.

Степанов крякнул, но промолчал. Гвоздев удовлетворенно кивнул. Когда Тимоше сообщили, что он идет в ночной «секрет», он не почувствовал ничего. Только пустоту. Холодную, звенящую пустоту внутри, словно кто-то вынул из него все внутренности, оставив одну оболочку. Он видел, что стало с теми тремя, у Валерика. Он знал, что его посылают на смерть. Но сил возражать или бояться у него уже не было. Он был слишком измотан — физически и душевно. Страх, достигнув своего предела, сменился апатией.

— Не дрейфь, сено, — хлопнул его по плечу Звонарев, помогая надеть ранец и проверяя кремень в ружейном замке. — С тобой пойдут Герасим и Кривой. Это старые волки, они тебя в обиду не дадут. Делай, что они скажут, и молись. Молитва в «секрете» — первое дело.

Егор, стоявший рядом с побелевшим лицом, только молча пожал ему руку. Его ладонь была холодной и липкой от крови, сочившейся из десен. Через несколько минут Тимоша уже брел, пригибаясь, следом за двумя темными фигурами — ветеранами Герасимом и Кривым. Герасим был кряжистым, молчаливым мужиком с окладистой бородой и руками, похожими на корни старого дуба. Кривой, получивший свое прозвище за бельмо на левом глазу, был, напротив, юрким и вертлявым, как хорек, и постоянно что-то бормотал себе под нос.

Они спустились в лощину и углубились в заросли орешника. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Ветви цеплялись за одежду, а под ногами хлюпала ледяная грязь. Тимоша шел, выставив вперед руку, и молился про себя, шепча «Отче наш» побелевшими губами. Ему казалось, что ствол его ружья светится в темноте, привлекая внимание всех горцев в округе. Наконец, Герасим остановился у поваленного