Нареченная ведьма - Людмила Семенова

Дева была хороша, как все созревшие ведьмы: Кэй до сих пор любил вкус их энергии, в котором женская чувственность смешивалась со страхом добычи и пробуждающимся азартом охотницы. Людям никогда не повторить такое соотношение пропорций в своей кухне, чтобы блюдо радовало взор, укрепляло силы и оставляло долгое терпкое послевкусие. Их повара бывали весьма талантливы — Кэй то и дело сопровождал колдуний и в трактирах, и в роскошных городских заведениях, — но не умели делать все сразу, как ни пытались. Это было под силу лишь мирозданию, сотворившему для демонов столь совершенный деликатес.

Но Видисс, разумеется, не стоило знать, что он лишь в таком качестве и воспринимал ее, как и всех человеческих женщин, кроме Майре. Чувство к ней не имело названия, но пожалуй, больше всего походило на людскую тягу к одурманивающим веществам — когда знаешь, что этот дурман разрушит твою жизнь, лишит нескольких отпущенных веков и благосклонности Нижнего мира, и все-таки не можешь без него обойтись. Повторить это еще с какой-нибудь ведьмой, пусть и более свежей и воодушевленной? Нет, никогда!

А вот сведения, что сообщила девчонка, были очень интересны. Кэй без особого труда нашел, где теперь обреталась Илва, но пока не намеревался ее трогать — мотивы покровителей этой крестьянской дурочки волновали демона куда больше, нежели ее судьба. До ребенка девка пока все равно не доберется, а прикончить ее сейчас — значит оборвать ниточку, которая может привести в очень интересный лабиринт, населенный еще теми чудовищами…

И когда истомленная Видисс потеряла сознание, Кэй привел себя в порядок и через несколько мгновений был уже во владениях ферры Изунэрр — или по крайней мере, той, которая себя так именовала. Да, при княжеском дворе Йосса-Торнеа числилась такая колдунья, занимающаяся ворожбой на цветах, и она состояла в родстве с этим неудачником Эйнаром, но что-то во всем этом не склеивалось. И Кэй очень надеялся получить в резиденции на берегу хоть какие-то ответы.

Демон пересек двор невидимым, но на пороге дома услышал голоса людей и воплотился, чтобы взглянуть им в глаза. Он чувствовал нарастающий запах тревоги — густой, едкий, как дым от лесного пожара. Послышались быстрые шаги, и вскоре перед ним предстала женщина в платье прислуги, заметно старше, чем Майре. Но печать мертвого мира стирала различия, видные лишь его наметанному глазу, — у обеих полно седых волос, иссушенная кожа и поволока в глазах, которые с годами все больше боялись дневного света, как и пресловутые цветы.

— Ты? — с ужасом и враждебностью прошептала служанка, вглядевшись в незваного гостя.

Но вместо ответа Кэй быстро приложил руку к ее губам, выставив когти. Служанка побледнела — в слабом магическом освещении ее лицо показалось землисто-серым, — и осела на пол, бессильно подгребая руками и ногами. Такого воздействия было мало, чтобы лишить души и жизни, но достаточно, чтобы к утру баба уже ничего не вспомнила. Кэй перенесся в кабинет хозяйки и вскоре совершенно забыл про служанку.

Там он быстро перебрал бумаги и осмотрел артефакты. Сначала не нашлось ничего подозрительного, и Кэй взялся за шкаф с книгами, где наконец ему улыбнулась удача. За одним из древних изданий валялся кулон — простенький, из какого-то потемневшего от времени металла, где хранился такой же старый и пожелтевший женский портрет. Кэй положил его на стол, пристально вгляделся, затем поставил рядом забытую владелицей кофейную чашку с оставшейся на дне засохшей гущей. Прощупав ауру, демон невольно замер и поспешно спрятал оба предмета в глубокий карман сюртука.

— Ого, как интересно, — тихо произнес он. — Что же, до скорого вам, «ферра Изунэрр»! Морская Дева будет рада…

Глава 12

Впервые за долгое время Илва проснулась в хорошем настроении. Не так, что «вроде бы жить можно», как случалось в последний год наряду с моментами беспросветного отчаяния. Она действительно почувствовала себя живой, залюбовалась синевой неба за окном, прислушалась к птичьему свисту и шелесту ветвей, захотела поесть горячей каши с молоком и сахаром, как дома, и запить большой кружкой горьковатого кофе.

А еще ей вдруг показалось, что в ногах у нее спало какое-то существо вроде большой кошки, хотя она ни разу не видела их в доме ферры Изунэрр. Резко сев на постели и отдернув одеяло, Илва увидела только чуть смятую простыню, но проведя по ней ладонью, почувствовала тепло. Словно там и впрямь недавно побывало что-то живое, и в подтверждение тому по полу пронеслись чуть слышные мягкие и стремительные шаги.

— Кто здесь? — прошептала Илва, но ее одолевало скорее любопытство, чем страх. А еще вдруг потянуло на свежий воздух, доносивший родные запахи и звуки с другого берега Кюльменского залива. Она поспешно сняла ночную сорочку, натянула легкое платье и побежала во двор босиком, с распущенными волосами, с наслаждением чувствуя прохладную с утра землю и щекочущую траву. Так она целыми днями бегала в детстве, подгоняя телят на луг, насыпая корм цыплятам и таская воду из колодца.

Ее заметила и окликнула только служанка с седыми волосами — голос у нее сегодня был каким-то сиплым и бесцветным:

— Эй, девка, ты совсем забыла, где находишься? Или мнишь, что все будут ждать тебя к завтраку? Ишь танцы устроила! А ну живо иди в дом!

Илва лишь пожала плечами: в такое чарующее утро не хотелось портить себе настроение склоками. Все мысли вдруг обратились к юноше-земляку, и страстно захотелось поделиться с ним своими открытиями.

Почему вдруг с ним? Не с Видисс?..

Впрочем, вскоре Илва убедилась, что внучка колдуньи не расположена к разговорам. Она спустилась в столовую, но у нее был крайне странный вид — неубранные волосы, бледное лицо, припухшие глаза и какая-то мутная, нездоровая аура, будто девушка пребывала в сильном похмелье. Тут Илва вспомнила, что Видисс куда-то исчезала и объявилась только перед самым отъездом с юбилея, когда семья ее уже обыскалась. Она почти подбежала, поправляя платье, все время отводила взгляд, а щеки, нынче поблекшие, тогда пылали невиданным румянцем.

Но Илва, воодушевленная знакомством с Йонасом, тогда не придала этому значения, как и угрюмому молчанию Видисс по пути домой. Вероятно, девушка, устав от муштры, решила вспомнить детство и бродила по своим тайным любимым местам. Старшие в таккае хранили безмолвие, а потом Илва сразу пошла умываться