Грань Света - Даниил Светлов

В электричке я думал о мумие мужчины, о его боли и о том, сколько подобных тел — жрецов, фараонов, царей, святых — лежат на всеобщем обозрении. Историю я любил всегда, но, наверное, к ушедшим стоит относиться так, как мы хотели бы, чтобы относились к нам.

Я пытался вспомнить, в какой книге Толкиена были могильные холмы и мёртвые воины, но не смог.

— Спрошу Дениса, когда вернусь в Питер. Он — толкиенист.

Подводя итог этому путешествию, я чувствовал: пирамида и мумия не случайны. Они словно указывали в одном направлении — в сторону Египта. Он манил древностью и недосказанностью.

Так как предыдущая ночь была почти бессонной, я боролся со сном, боясь пропустить свою станцию.

— Разбудите меня в Вышнем Волочке, пожалуйста, — только и успел я попросить пожилую соседку, сидевшую напротив.

И провалился в глубокий сон.

Глава 23. Зелёная спина

После поездки в Торжок я снова вспомнил про старообрядцев.

Тот странный, почти осязаемый покой заброшенного кладбища — среди провалившихся могил — не отпускал. Он словно стоял за спиной и дышал в затылок. Я понял: нужно узнать больше.

В 1995 году интернета в нашем нынешнем понимании не существовало. Искать приходилось иначе — в библиотеке, в краеведческом музее, в пыльных каталогах и подшивках. Там находились книги о старообрядцах дореволюционных времён — об их быте, вере, укладе. Но дальше след обрывался. После революции — тишина. Преследования, бегство, рассеяние. Будто их жизнь ушла под землю вместе с теми могилами.

И тогда я вспомнил о соседке — старушке, которая однажды вскользь упомянула, что знает что-то о старообрядцах. Тогда я не придал её словам значения. Теперь же они всплыли с неожиданной ясностью.

Я нашёл её у окна: она перебирала крыжовник, медленно, сосредоточенно, словно сортировала не ягоды, а воспоминания.

— Здравствуйте, Зинаида Алексеевна, — начал я. — Вы как-то говорили про старообрядцев… Помните?

Она остановила руку. Подняла глаза. Посмотрела внимательно — слишком внимательно.

— Да, — сказала она тихо. — Но даже если ты их найдёшь, они будут совсем другими.

В этих словах было что-то тревожное, почти предостерегающее. Я почувствовал, как внутри что-то холодно дрогнуло. Попросил её рассказать больше. Но она не стала продолжать. Назвала лишь посёлок, где их можно найти. И, будто, между прочим, добавила:

— Не все из них захотят встретиться.

Я записал указания, поблагодарил её и вышел.

Слова её звучали во мне глухим эхом.

«Совсем другими».

Путь в деревню старообрядцев пролегал недалеко от того места, где летом жил мой сосед по Питеру. Не из старого дома с домовым, а из нового — на Васильевском острове. Я позвонил на почту в ближайший посёлок и попросил передать ему: приеду через три дня. На том конце пообещали.

Сергей встретил меня на вокзале. Мы сели в старенький автобус, который увёз нас по узкой дороге в сторону деревни. Стоял конец августа. Погода была ни хорошая, ни плохая — просто тихая.

Сергей — настоящий русский богатырь: под два метра ростом, широкий, светлоглазый, в любую погоду ходит нараспашку. Сильный не только телом. Физика и математика давались ему легко, ещё в институте все просили у него помощи с задачами и контрольными.

Он любил рассказывать, что всё изменилось после удара током в детстве — триста восемьдесят вольт. Не просто случай, а встряска, после которой, по его словам, ум стал работать быстрее и яснее. Я знаю его с четырнадцати лет и давно привык к тому, что он немного «не как все».

В доме я познакомился с бабушкой Сергея. Она знала о моём горе и приняла меня спокойно, без лишних слов. Два дня мы отдыхали: лепили пельмени, варили грибной суп со сметаной. У неё было хозяйство и две козы.

Мы много болтали. Погода оставалась вялой, как и сама деревня — всё текло в своём ритме, не торопясь.

В один из дней мы пошли гулять и забрались на развалины старой церкви. Оттуда открывался вид на окрестности. Внизу, у клуба, собиралась местная молодежь: трактористы в грязных фуфайках, девки в кирзовых сапогах. Всё выглядело так, будто прошлая советская эпоха отсюда и не уходила.

Как только мы поднялись на развалины церкви, снизу раздался крик:

— Сергей! Кто там с тобой?

Одна из местных девок ловко вскарабкалась по камням и, оказавшись рядом, окинула меня долгим, внимательным взглядом. Она ничего не сказала. Просто стояла рядом минут пятнадцать — молча, с каким-то испытующим интересом.

Потом вдруг, резко нарушив тишину, бросила первому попавшемуся лоботрясу:

— Пошли на сеновал.

Но почему-то мне показалось, что обращалась она не к нему. В голосе звучал вызов — почти укор. Словно она хотела показать, кто здесь хозяин положения.

На третий вечер мне стало скучно. Телевизор в доме не работал, Сергей, как обычно, лёг рано. Сидеть в тишине я не мог и вышел побродить по вечерней деревне.

Клуб был центром всей местной жизни. У крыльца толпились люди: парни тискали девок, те визжали, матерились, смеялись. В стороне кто-то методично утихомиривал пьяного забияку — удары звучали глухо и ровно, без лишней суеты. Потом на всю мощь включили магнитофон, и Гражданская Оборона разрезала ночь своим хриплым криком.

Я отошёл подальше и сел у небольшого ручья, где шум уже почти не долетал. Здесь было тихо. Я всматривался в темноту леса на другом берегу, вслушивался в её дыхание — как когда-то на Вуоксе.

Минут через пятнадцать начали возвращаться знакомые ощущения. Граница между мной и лесом растворялась. Возникало чувство слияния — будто ты становишься частью окружающего, и оно начинает видеть и слышать тебя.

Я встал и принял знакомую звериную позу — полусогнутые колени, руки у груди. Зрение и слух обострились. Всё стало отчётливым, почти звенящим.

«Смогут ли они меня увидеть?» — подумал я. Работает ли эта странная походка невидимости вне леса? Среди деревьев и теней я легко исчезал. Но здесь — среди людей — всё должно быть иначе.

Пружинистым шагом, короткими скачками я двинулся к клубу, чувствуя себя частью ночной тени.

Клуб освещала тусклая лампа — света хватало лишь на несколько метров. Музыка уже смолкла. Вместо магнитофона какой-то парень с лицом, будто только что вернувшимся из армии, перебирал гитару. Неровные аккорды расплывались в воздухе. Люди сидели кружком: кто-то тихо подпевал, кто-то просто слушал.

Чуть поодаль лежал побитый забияка. Под голову ему заботливо подложили фуфайку. Завтра он, наверное, не вспомнит ни за что его били,