Стоики и другие пьесы - Дмитрий Алексеевич Данилов

Ой, не знаю. Я ничего не слышала никогда о его каких-то проблемах. О конфликтах. Ничего не знаю. Вы уже поняли, что он не очень-то открытый человек был. Кстати, с этим у нас некоторые проблемы были. Например, наотрез отказывался от телевизора. Мог бы не вылезать из ящика, но нет – уперся, и все. Вообще не хотел быть публичной фигурой. Почему – не знаю. Вот сейчас поймала себя – часто говорю вам «не знаю». Вроде долго с ним работали, общались, а вот так. Ну, мы в итоге эту его закрытость обратили себе на пользу, стали раскручивать его имидж затворника, о котором ничего не известно. «Загадочный Александр Виват». Типа как Пелевин. Нет, я его, конечно, не сравниваю с Пелевиным, но в этом смысле похожие пиар-стратегии.

М. Вот я как вас увидел, сразу почему-то подумал, прямо вот екнуло что-то, что пришли мне что-то про этого гаденыша сказать. Сообщить новость. Понятно. Сообщили. Ладно, давайте я вам все изложу, кратко, так сказать. Мы с его матерью поженились, когда он классе, кажется, в пятом был. Или в шестом. Не помню сейчас точно. Какая разница. Отец у него – бандит, убили на разборке. Ну, как тогда было, понимаете. Богатств после себя не оставил, все в казино просаживал. Вообще, это какой-то странный брак был – жена моя покойная была хорошая, тихая, интеллигентная женщина, он ее просто силой заставил за себя замуж выйти. А мы с ней хорошо жили. Можно сказать, душа в душу. Если бы не этот. Сразу меня возненавидел. Все время меня с отцом-бандюганом сравнивал. Как будто мстил мне за папашу своего. Говорил, вот отец мой был нормальный мужик, а ты чмо какое-то. Ну да, я что, простой преподаватель математики в пединституте. На джипах не ездил, в казино не играл. И вот он мне простить не мог, что отчим его не крутой. Отравлял жизнь мне. Да и матери. Нет, до мордобоя или чего-то такого у нас не доходило, просто презирал меня и не скрывал этого. Использовал любую возможность, чтобы свое отношение показать. Папашины наклонности сказались – еще в школе, в старших классах, начал каким-то образом зарабатывать, не знаю чем. Деньги были. Мутил что-то. Когда деньги появились эти непонятные, еще больше стал презирать. Мать умерла, когда ему восемнадцать стукнуло. Снял квартиру. На похоронах ее мне сказал: ты мне никто, не звони, не лезь. Будешь лезть – на ноль тебя умножу. Наверное, в знак уважения к моему предмету так сказал. После похорон жены я его больше не видел. И больше ничего про него не знаю.

Одно только могу сказать: умный был. Этого не отнять. Учился блестяще, причем без каких-либо усилий. Читал всегда много. Что было, то было. Ну, я так и думал, что ум его до добра не доведет.

Родственников близких у него, насколько я знаю, нет. Бабушек, дедушек, братьев, сестер – точно нет. Про мать и отца знаете. Жена, дети? Понятия не имею. Извините, больше ничего сказать о нем не могу.

Ж. Ой, какой ужас. Ну надо же. Да, помню. Интервью с ним делала. Для газеты нашей. Он встречаться не захотел, по переписке сделали. По почте. Я ему вопросы прислала, он мне ответил, потом еще созвонились, я уточнила что-то. Да ничего особенного. Обычные вопросы. Ну… как вы пишете, почему стали писателем, о чем будет ваша следующая книга. Да и ответы обычные. Ну, такие, с юмором, в общем. Ну и все. А, вот еще. Он меня подвел очень. Я попросила его свою фотографию прислать какую-нибудь, получше. Ну, он прислал фотку. Такой дядечка симпатичный, с бородкой такой. Какой, думаю, симпатичный писатель. Ну, мы интервью напечатали, и тут звонят из издательства, орут: что у вас там за фотография в интервью стоит?! Закатили скандал. Оказывается, это не он на фотке, а президент Франции Макрон. Ну а я что, знаю? Я как-то не подумала проверить. В общем, они ругались страшно. Я ему написала письмо: как же вы так, зачем же вы, меня уволят ведь теперь. А он мне написал, что, типа, девушка, журналисту надо быть умным и иметь кругозор. Но, кроме издательства, никто больше не заметил, ни одного письма не было. В общем, меня оштрафовали тогда прилично, но не уволили. Нет, больше ничего про него не знаю.

М.Я смотрю, господин следователь проводит опрос граждан. О том, что со мной случилось. Вот жаль, что я не могу связаться с господином следователем и сказать ему, как и что было. Так ему и придется опрашивать население, и потом, наверное, напишет там у себя: никаких признаков насильственной смерти не обнаружено, самоубийство. Ну, в принципе, так и есть. Просто сколько усилий затрачено. Я бы все объяснил. Но это невозможно. Нет связи, нет коммуникации. Это странно очень: я все вижу и слышу, но коммуницировать не могу. Не могу сказать господину следователю, что не надо людей допрашивать, не надо такую активность разводить. Что я просто – открыл окно, залез на подоконник… Ну, там много о чем можно рассказать. Как это все было, как происходил полет. Это, вообще, интересно было. Интереснее, чем вся, в общем-то, как бы это сказать, жизнь. Ну и как потом. Бабах! Потом дикая боль, ну понятно, с такой высоты упасть, тут будет боль. И вот боли нет. Прямо так, сразу. Тут еще можно было бы рассказать господину следователю о том, как думаешь, пока летишь, какой бы частью организма лучше удариться о землю, о поверхность земли. Но это, я так думаю, господина следователя не очень интересует. Его интересует, не было ли криминала и как участвовали во всем этом разные люди, что они делали и что они думали. Ничего они не делали и ничего они не думали. Им было все равно. Да и ладно, и хорошо.

Вообще, теперь интересно это все наблюдать. Вернее, как… Нет, не особо интересно. Висишь в пространстве и наблюдаешь. Люди суетятся, что-то делают. Интересно наблюдать собственные похороны, но тоже как-то нечего сказать.

Знаете, скучно это все. Вот люди думают разное о загробной жизни, а это все на самом деле дико скучно. Ничего не происходит, и тебе все равно. Скука, скука. И я уже