Не погаснет души огонь!. Рассказы, пьеса, стихотворения - Николай Юрьевич Свистунов

вдруг даст ему пожить еще чуть-чуть. Даст проводить грустную осень, суровую морозную зиму и встретить весну, а летом можно и на погост лагерный. Могилку ребята отроют, а отпевать его не надо. Всю жизнь в бога не верил. В судьбу верил, в удачу верил, а в бога нет. Теперь вот на судью надежда.

Зря надеялся Авенирович. Крепко прихвачено у хозяина. Только зашел он в кабинет начальника, как понял – отпустят. Этот судья отпустит. За столом сидел упитанный мужик с красной рожей и такими же глазами. Видимо с Монголом они уже успели пропустить по стакану. Оба сидели довольные собой и встретили деда как родного. Авенирович хотел было вставить пару слов, но его и слушать не стали. Судья наморщил нос для солидности и, прервав Авенировича, зачитал готовое решение: «Освободить условно-досрочно».

Хозяин тут же поздравил деда и вручил ему бумаги. Девушка из спецчасти выдала ему деньги на дорогу, пенсионные, что скопились за время отбывания наказания, и через час он уже стоял в тройнике на выходе. Щёлкнул замок, и железная дверь открылась. Произошло это так просто и так буднично, что Авенирович едва не потерял сознание. Он сделал робкий шаг на волю, а выйдя, покачнулся.

Осенний ветер ударил ему в лицо мелким секущим дождём, но словно одумавшись, тут же перестал. Авенирович спустился с крыльца штаба и присел на скамеечку. Сколько он сидел, он не знал. Под конец рабочей смены пятачок перед штабом забурлил. Вольнонаемные и охранники с контролерами дружно, ровно в пять часов намылились по домам. Оказывается, почти все знали его в лицо и каждый считал свои долгом подойти к нему и похлопать по плечу и произнести дежурные, одинаковые, будто выписанные под копирку, слова о свободе и о новой жизни. Авенирович кивал, тихо улыбался, а в голове как дятел стучала мысль:

– Какая новая жизнь? Какая свобода? Зачем мне всё это?

В половине шестого движуха утихла. Авенирович не стал шевелиться. Скамейка под его ватными штанами согрелась. Новые спортивные брюки приятно облегали его старческое костлявое тело, создавая ощущение незнакомого доселе комфорта.

Зачем нарушать тишину и покой? Авенирович наклонил голову и заснул.

Последнее видение, посетившее его, было стаей гусей, недавно пролетевшей над зоной. Птицы, напрягая крылья, стремились как можно быстрее покинуть остывающую тайгу, направляясь туда, где светит солнце, пахнут магнолии и в воде столько еды и тепла.

В семь утра автобус с работниками колонии лихо тормознул у крыльца штаба. Молодежь высыпала из обеих дверей автобуса и, смеясь и заигрывая друг с другом, направилась к тройнику. На скамеечке также тихо сидел дед Авенирович.

– Смотрите, – крикнули в толпе, – дед Авенирович так и сидит здесь. Всю ночь, что ли, просидел?

Начальник спецчасти вышел их ряда идущих военных и направился к старику. Он потрепал его за плечо и тихо сказал:

– Эй, старый! Вставай! Замерз, небось. В автобус садись, он тебя бесплатно до города довезет. Чего сидишь тут?

Как только рука начальника спецчасти отошла от плеча, тело упало на скамейку. Дед Авенирович был мертв. Вокруг сразу образовалась толпа. Все заохали, завздыхали, а чей-то женский голос тихо произнес:

– Отмаялся, бедолага. Господь прибрал к себе. Так видно ему угодно.

Из тучки выглянул луч света и ослепил стоящих возле тела людей. На какое-то мгновение им показалось, что над головой деда Авенировича вспыхнуло облачко и тут же рассеялось по воздуху.

Случаи в посёлке Советск

Нельзя сказать, что Иван Дубинкин был каким-то особенно пьющим мужиком. В посёлке Советск пили все – часто и помногу – от отсутствия работы и безысходности. А чего делать-то? Единственное предприятие посёлка – войлочно-валяльный комбинат – раньше выпускало валенки. Однако на рынке, заваленном китайским ширпотребом, валенкам места не нашлось, и производство остановилось…

Опустевшие заводские цеха из красного кирпича, а также высоченный забор трудолюбивые жители посёлка разобрали. Работа шла трудно. Кладка старой постройки была прочна, и кирпичи никак не хотели поддаваться. Однако вода камень точит. На месте валяльно-войлочного комбината образовался пустырь с остатками фундамента и с трубой комбинатской котельной. То ли из-за боязни высоты, то ли из-за отсутствия железной лестницы, её оставили нетронутой. Труба гордо возвышалась над Советском, красная в лучах заходящего солнца, посреди простой поселковой природы.

Ивану Дубинкину повезло. Его взяли в бригаду копателей металлолома. Глубоко в земле, на территории комбината ещё оставались силовые кабели. С утра до вечера десяток мужиков уныло выкапывал кабельные каналы, рубил на метровые куски силовые кабели, затем обжигал их на костре и складывал в грузовую «Газель».

Вечером приходил начальник раскопок, здоровый парень по кличке Дюпель, и рассчитывался с мужиками. Такса была привычной. Сто рублей каждому копателю и литр водки на бригаду из пяти человек.

Иван Дубинкин был мужчина сознательный. Дома трое детей и злющая жена Нинка. Так что водка для себя, сто рублей для семьи. После работы, пряча в трусы сторублевку, Иван Дубинкин садился тут же на заводском пустыре, между выкопанных траншей, на полынь-траву, откупоривал бутылку, и бригада принималась пить.

Из закуски – одна мануфактура. Рукав рабочей спецовки да дешёвая сигарета.

– Хошь не хошь, а пьяный придёшь, – приговаривал Иван Дубинкин, опрокидывая прозрачную жидкость из пластикового одноразового стаканчика в своё горло.

По поселковым меркам человек он был зажиточный. За это его в бригаде уважали. Ещё бы: у Ивана Дубинкина имелся свой дом, огород на двадцать пять соток под картошку и в сарае пара кабанчиков.

Остальные работяги жили в пятиэтажках и такой роскоши не знали. После третьего стакана кто-то из мужиков обязательно проклинал по этому поводу советскую власть, посёлок с соответствующим названием и тех, кто придумал строить на селе пятиэтажные панельные дома.

В посёлке Советск наступила поздняя осень. Опустели поля и окружающий посёлок лес. Берёзы и липы, скинув красно-жёлтые тулупы, сиротливо прикрывали своё тело голыми ветками с редкими листочками.

Свинцовая туча обложила посёлок со всех сторон, выдавливая из своих пузатых боков первые редкие снежинки. К утру в избе чувствовалась приближающаяся зима.

Иван Дубинкин открыл глаза и уставился в потолок. Первое, о чём он подумал: «Жив ли я? Если жив, то почему так болит голова? Если умер, то неужели на том свете похмелье такая же противная штука, как и на этом?» Острая головная боль пронзила всё тело и вырвалась из груди сиплым выдохом.

– Ой, как башка трещит. Нинка, налей сто грамм опохмелиться!

Зря он это выдохнул.

Нинка, крупная женщина с рыжими волосами и родинкой возле левого уха, подбежала