Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

актеры, как ужасно пишут сценарии: ты хочешь сыграть вдохновенно, неповторимо, рассказывала она, а сценарий преподносит тебе манную кашу, бесчувственный вздор: нет ни мысли, ни страсти, только слова, слова… Ты ищешь сложностей, полета фантазии, трагедий любви, говорила она, поедая печенье, а тебе…

Он надписывал что-то в своих бумагах, черкал, брал другие и, казалось, не слушал.

— Вам скучно? — спрашивала она.

— Валяйте!

— Не любите вы искусство! — говорила она.

В ответ, продолжая черкать, подписывать, перелистывать, он бросал:

— Отчего? Это дело общественно нужное.

Но как раз такое похлопывание искусства покровительственной ладонью выводило Тавочку из себя, Как? Судить столь небрежно о самых высоких порывах духа? О тончайшем орудии постижения самого скрытого, самого сложного в человеке? О вершинах, что дают силу вновь и вновь слышать, чувствовать то, что забыто, затоптано в суете?

— Не шаманьте! — говорил Сторожков. — Я же сказал, что искусство — дело полезное.

И тут же присовокуплял:

— Но почему я должен заискивать перед ним? Лебезить? Делать умильную рожу? Ну, искусство — и слава богу! Играйте, пишите. Но подлизываться я не хочу.

В другой раз, уже в присутствии Соломона, Тавочка рассказала про лучшую роль, которую она сыграла в кино. Это был образ женщины лет тридцати, замужней, но полюбившей другого. Вот эту-то роль и сыграла Тавочка перед войной, эту беспамятную любовь.

Сторожков, как всегда, молчал: никогда нельзя было взять в толк — слушает он или рассказ впустую летит в облака сквозь форточку.

Но оказалось, что слушает.

— А существует она? — вдруг спросил он, подписывая бумаги.

— Кто?

— Любовь.

Храпова онемела от удивления.

— То есть как?

— А вот так, — сказал Сторожков, выводя наискось обширную резолюцию. — Ее нет! Ее выдумали писатели. Спросите простого, нормального человека: верит он во все эти стоны, о которых вы так хлопочете. Да он понятия не имеет о них, он думает, что, наверно, так принято писать в книгах… А, Соломон?

И друг Соломон, грея руки о синюшный стакан, отзывался:

— Все это не так-то просто, Павлуша… С высоты высокой политики ты, разумеется, прав. Но если попроще, то как же так? Так уж и нет любви?

— Ты-то влюблялся? Томился, как в книгах?

— Как в книгах? Мм… — Соломон призадумался. — Впрочем, однажды было как в книгах…

— Как в книгах! — передразнил Сторожков.

Странный человек этот Сторожков! Завод он знал назубок, был резок, груб, далеко не всегда справедлив. Но когда как-то раз, в ожидании Звонка, Тавочка робко отметила это, он проронил:

— Запомните, девушка: пристрастие к справедливости погубило немало толковых людей. Да и толковые государства тоже, — добавил он, глотнув чаю.

В другой раз после беседы с Голосом он с очевидным восторгом сказал:

— Ну и мужик! Вот уж точно — великое счастье России, что он сейчас у руля. Представляю, что было бы без него! — Он скользнул зрачком по лбу Тавочки, которая мирно ела печенье. — Ваше мнение, девушка? — спросил он.

Тавочка не была приучена рассуждать о Голосе.

— Да, конечно! — согласилась она. И по-женски, с мягкой улыбкой осторожно добавила:

— Только чуточку крутоват.

— «Крутоват»? — Сторожков поднял голову от бумаг. — А без крутости, девушка, невозможно. Мы все родом из ямщиков, нас если не пошевелить — заснем. Хочешь не хочешь, надо трепать по загривку.

Смеется или всерьез? Острый глаз, острая, умная глубина в зрачках. А за ней — сушь, пески да как бы две пальмы на горизонте.

— И тебя потрепали, — улыбнулся друг Соломон.

— А как же! — пожал плечами Павел Архипович. — Потрепали, простили, снова вздуют, снова простят. Процесс! Без него — шиш бы из нас с тобой получилось!

— Но все же лучше без выволочки, — сказал Соломон.

— Ишь чего захотелось! — заметил директор.

После этого вечера Сторожков, сильно занятый, с месяц не звал Храпову на печенье и чай. И вдруг позвал. И тут нежданно-негаданно получился большой разговор. Началось это у них с Соломона.

В его отсутствие Сторожков, учиняя вечерние подписи, проронил о нем:

— Уникальный работник! Замечательный человек!

Он подписал еще две-три бумаги.

— Но не наш! — внезапно дополнил он.

— Это как? — удивилась Храпова.

— Не наш! Не наших корней, — уточнил Сторожков. — Другой души, другой крови. Друг, верный друг… Но не наш! — с искренним сожалением повторил он. — Суть не та. Все не русское… Вот вы тоже не русская, — внезапно заключил он.

— Я?! — изумилась Храпова.

— Вы! Что вы знаете о России!.. Чтобы русского человека расчухать, надо, товарищ Храпова, по проселочкам попылить, да в вагончиках потереться, да в избе вхрап поспать, да по строечкам помотать. — Сторожков был нынче на диво разговорчив и оживлен: завод сдал пять танков сверх плана. — И чтобы жизнь шибанула тебя вперед и назад, и опять вперед и назад, да жахнула в стену так, чтоб кирпич хрустнул.

— Тогда стану русской? — не без сарказма откликнулась Храпова.

— А вы не смейтесь! — сказал Сторожков. — Я очень серьезно.

Вошел Соломон.

— О чем это вы? — спросил он.

Сторожков не ответил. Он извлек из папки очередную бумагу. Прочитал, подписал.

— Скажите, — вдруг спросил он у Храповой. — Чего вы хотите от жизни?

— Хочу, чтобы мне было хорошо! — не без вызова ответила Тавочка. — И всем другим — тоже.

— Это придет! — сказал Сторожков. — Только не так, как вы думаете. Без ансамблей песен и плясок. Аромат будет пестрый. Человек, дорогая актриса, не только герой, но еще и хитрец. Не только святой, но и любит доходики подсчитать. Он — фактура разнокалиберная.

Он помешал ложечкой в стакане.

— Вы ведь из интеллигентов, — отметил он.

— Конечно! — резко проговорила она.

— Оно и видно, — сказал Сторожков.

Вот тут-то Храпова и вспыхнула.

— Послушайте! — в гневе выкрикнула она. — Чем вам не угодили интеллигенты? Почему все вы смеетесь над ними?!

— Что с вами? — обалдело спросил Соломон.

Но Тавочку уже трудно было придержать. Она закричала о том, что мало на свете явлений, подобных русской интеллигенции. Да, ее идеалы, ее нравственные искания, кричала она, могут сегодня казаться наивными, но эта интеллигенция шла на каторгу и на казнь во имя своих идей. Кто, как не русский интеллигент мозгом и кровью пробил путь революции! И мерзкая подлость потешаться над ним и превращать его в олуха и шута.

— Ну, ладно! — сухо проговорил Сторожков. — Дайте-ка мне запрос из Москвы о состоянии наших складских резервов.

Домой ее провожал Соломон. Молча прошли они заводской двор, проходную, подошли к воротам, что вели в былой сарай для дрожек, пролеток и парадных карет. Прощаясь, он ей сказал:

— А знаете, я с вами согласен.

— С чем?

— Мне тоже хочется, чтобы всем было хорошо!.. Но ведь он прав, моя дорогая. Когда всем будет хорошо, то люди все-таки будут