Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

И пораженно она понимала, что этот непробиваемый гражданин, казалось, во всем утвердившийся, твердый как глыба и которого все так боялись, видит, ищет, тревожится, как она, и чувствует все как она, разбираясь в самом хрупком и неуверенном. И значит, не поносить его надо, а, напротив, оберегать, утешать, защищать — то есть делать все то, к чему она, воспитанная в семье, где уже дед состоял адвокатом, была так пригодна.

Возможно, за это открытие она и полюбила Павла Архиповича. А может, за понимание ломкого, трудного в душе человека. За что любит женщина? За силу? За слабость? Или за то и другое, слитое в одно?

А может быть, и за то, что невыносимо одной среди Мировой войны и Великого времени.

Кто нам ответит — она полюбила! Да так, как никого, никогда. Но не было между ними даже поцелуя.

В середине лета Сторожков выписался из больницы. Храпова проводила его на завод.

На прощание он обнял ее.

— Чудесный вы человек! — сказал он. — Будьте истинно счастливы! Чистейшая вы душа. Только надо быть пожестче и похрабрей в жизни.

Еще раз обнял ее и поцеловал. И пошел к себе в кабинет мимо радостно и беспокойно приветствовавших его сотрудников.

С того времени он раза два звал ее на вечерний чай в ожидании Голоса.

— Садитесь. Рассказывайте!

— О чем?

— О чем хотите.

Он листал и подписывал бумаги, а она рассказывала. Правда, было все меньше и меньше о чем рассказывать.

Он молчал. Все шло как всегда. Ночь, бумаги, молчание. Ожидание Звонка.

Однажды она решилась.

— Павел Архипович! Я вас люблю.

Полагая, что это шутка, он, чертя сердитую резолюцию на очередном отчете отдела снабжения и принимая игру, спросил:

— И очень?

— Очень.

Сказано это было твердо. Сторожков подозрительно покосился на Храпову, все еще предполагая шутку.

— Надолго?

— Да! — холодно и решительно сказала она.

Только сейчас он понял, что тут не игра.

— Ну, вот что, — обронил он. — Придите в себя. И принесите мне памятную записку из штаба Первого Белорусского.

И Тавочка двинулась за запиской из штаба. На следующий день вышел приказ о переводе Алевтины Васильевны Храповой назад, в бухгалтерию.

11

А еще через месяц, списавшись с Алма-Атой, где в то время работала Московская киностудия, она отправилась туда на роль третьей подруги главной звезды.

Ее провожал Соломон.

— Да, сложное время! — говорил он, стоя у ступенек вагона, в сельмаговском картузе, заметном своей помятостью даже среди других картузов и кепок.

Она согласилась, что сложное.

Больше не о чем было говорить. За эти долгие месяцы Соломон привязался к Тавочке, но теперь, провожая, томился, маялся, не находя настоящих слов.

— Вот так, — повторял он. — Вот так.

С этим она и уехала — с памятью о нем, о его сельмаговском картузе и об этом «вот так».

В Москву, в свой Спасопесковский, она возвратилась только после войны, когда Глеб, ее муж, демобилизовавшись, снова работал в Центральной газете. Все было по-старому, довоенному в их комнате — и желтый с крупными пятнами потолок, и кровать, в одиночестве простоявшая всю войну, и шаль в виде птицы, обветшавшая за беспризорные годы. Глеб похудел, стал стройнее, решительнее, мускулистее, много курил и, рассердясь, цедил сквозь зубы слова как-то не по-граждански, а по-фронтовому. Он сделался знаменитым — один из самых смелых фотокорреспондентов военных лет. Ящики с разрезанной на кадрики пленкой покрывали уже все пространство стен за вычетом тех, где снова реяла полотняная птица.

Тавочка, чистосердечная во всем, не скрыла от Глеба своей любви к Сторожкову, простительную лишь тем, что была непорочной. Сперва Глеб, ставший таким решительным, вновь перебрался на раскладушку, но вскоре, невзирая на боевую непримиримость, перекочевал назад, на кровать. Вновь пошла у них хорошая жизнь.

Тавочка много снималась, однако теперь ее приглашали только на роли малозаметных подруг. Она не роптала, понимая, что время ее прошло, звезды из нее не вышло. И утешалась тем, что все же, бывало, перепадали ей роли заметных подруг. Не стала гнушаться она и массовками, когда в антрактах массовщицы (тоже в прошлом окончившие всевозможные Школы), сбившись в углу, говорили о детях, продуктах, мужьях, беременностях, абортах и неугасших надеждах на славу.

В середине пятидесятых Глеб с Храповой получили квартирку в бывшем Петровском парке, рядом с домом бывшего ресторана «Стрельня», где при бывшем царе свершались убийства из ревности и бушевали знаменитые кутежи. В этом районе до сих пор стояли вишневые заросли и мелкорослые домики с нужниками в виде косых одноглазых будок. Было много собак и кошек, а в теплые ночи слышалось, как квакают лягушки и где-то рядом поют соловьи.

Перебравшись, Тавочка без промедления стала вить гнездо. Она раздобывала свежую мебель, выбрасывала старую дрянь, хламье, мыла, чистила, прибирала, переставляла и добилась, что все вокруг заблестело, завеселилось и вместо тусклятины, мутноты стало светлым и ласковым. Светло-желтые стены, репродукции очень хороших картин, синий торшер, синий коврик, фото хозяйки в самых заметных ролях и все та же бумажная шаль из Спасопесковского, с которым было покончено навсегда.

Взялась Тавочка и за Глеба. Она решила устроить его персональную выставку и носилась по организациям, архивам и окантовочным мастерским. Это забивало три четверти ее дня. Остаток (если не было съемок) она отдавала общественной деятельности: ей поручили заведовать сектором вечеров и концертов в Клубе кинематографистов.

Сектор ведал культурными нуждами деятелей экрана. Тавочка организовывала встречи с учеными, руководителями промышленности, летчиками, полеводами, а также с певцами и моралистами всех тембров и диапазонов.

Как-то (не без труда) она сколотила вечер поэтов. В те годы в узких кругах было немало толков о поэте Разлогове, редко печатавшемся, но восторгавшем подлинных знатоков. С ним-то и захотелось Тавочке познакомить виртуозов киноискусства. Не легко было его словить. Он редко появлялся в Москве, всегда куда-то срывался на многие месяцы, исчезал, возникал, опять растворялся. То объявлялся он на Дальнем Востоке, в неведомых бухтах, в необозначенных горных хребтах, то в Прибалтике, то в Карабихе, временами — в степях, временами — в лесах, мгновенный и неуловимый, как бы всегда бегущий, взъерошенный, неприкаянный, словно бы не имевший (в противовес другим поэтам планеты) причала, где можно угомониться, прилечь, придремнуть. Он возвращался в Москву с мешками, набитыми древесными корнями, изогнуто, сюрреалистически напоминавшими руки, зверей, облака, с камнями черт-те откуда взятыми, с черепками, поломанной утварью и грудой бумаги, покрытой стихами, отдельными строфами или всего лишь невнятным сочетанием слов.

Таков был поэт Разлогов, и вот его-то и привезла в клуб