Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

моя героиня в такси на казенный счет. Один за другим появлялись на сцене поэты всех мирочувствований и жизнепониманий. Они были молоды, полны сил, и лавры, верные тем, кто строен и говорлив, осеняли их в облике шумных аплодисментов. Среди этих статных мужчин и томно подкрашенных женщин Разлогов, маленький, лысоватый, невнятный, косноязычный, провалился вдрызг. Он пробормотал нечто рифмованное, смутился, поник, постоял на сцене, а потом махнул рукой и ушел. Аплодисментов не было. Труженики кино проводили его растерянным ропотом.

На обратном пути в такси, оплаченном Клубом кино, он мучался, изнывал и все бормотал: «Да что ж это я!.. Да как же я!»

— Хотите я вам почитаю стихи? — вдруг несмело спросил он, когда такси подвалило к подъезду.

Тавочка согласилась. Они вошли к нему в комнату. То была обитель художника — именно та, какую молва приписывает поэту. Было даже странно, что все оказалось точно таким: пыль, сор, беспорядок, какая-то рвань вместо пледа, нечто густое, застывшее, недоеденное рядом на подоконнике, краюха ливерной колбасы, подвешенная за окошком, разбросанные бумаги; что-то обвислое и потертое в глубинах древнего шкафа, схожее с курткой, но одновременно смахивающее и на штаны. И лишь изумительные по изяществу, изгибам, изломам, по отчаянной ввысь простертой мольбе древесные корни, грубо и наспех приколоченные к облезлым, отпавшим обоям.

— Итак, почитать? — потерянно спросил он.

— Конечно.

Он стал читать. Это были диковинные стихи. О яблоке под ночным дождем. О лунном луче, застрявшем в граненом стакане; о тополе, разбросавшем свой пух. О бездомной собаке под солнцем — о псе и светиле, что проникают друг в друга, пес в солнце и солнце в пса, создавая единство, которое не опрокинуть ничем. О Лире, отдавшем свое королевство, и Гамлете, который отдал людям сомнения, — только всего!

Странные строфы! Они разрывали оболочку прямого, внешнего смысла, взмывали вверх, вкось, врассыпную, по сторонам, образуя слияния, отталкивания, сопоставления, обнажавшие их внутренний смысл, настоящий объем и прицел. Он читал, она не спускала с него глаз.

Был он приземист, в нем не было ничего от поэта. Читал он свои стихи скверно — то громко, напыщенно, то вдруг уходя в шепоток или вовсе в шуршание.

И морщился от отвращения.

Она спросила, где эти стихи печатались. Он пробубнил, что нигде: не берут, потому что пантеистичны. И внесоциальны, добавил он.

12

Быстро, братцы, все сказывается, да не шибко делается — скоро или не скоро, но Храпова полюбила Разлогова. Да так, как никого, никогда. И, полюбив, переселилась к нему. И, переселившись, стала в который раз вить гнездо.

Она решила устроить здесь все как у Глеба. Раздобыла те же светло-желтые краски для стен, такой же торшер, такие же синие коврики. Она полюбила Разлогова и честно сказала об этом Глебу, которому всегда говорила все, без вранья. И честно ушла от него. Но из этого вовсе не следовало, что все придуманное ею в его квартире должно кануть бесследно. Ничто не должно меняться, кроме того, что Глеб на бурных дорогах Века обратился в Разлогова.

С поэтом они жили прекрасно. Получилось так, что именно в это время Тавочке вдруг поручили значительную работу — роль пожилой ткачихи, к которой в Сибирь приезжает столичная взрослая дочь, потерпевшая аварию в личной жизни. По замыслу сценариста ткачиха должна была вдохнуть в нее силы, вернуть ей стойкость и правильный взгляд.

Тавочка, как всегда, пылко принялась за работу. Роль нравилась ей (она любила врачующих героинь), коробили только слова, которые автор вкладывал в уста пожилой ткачихи в сценах ее разговора с дочерью наедине. Это были слова не матери, а кандидата на звание доктора воспитательных наук. По мнению Тавочки, здесь требовалось совершенно иное — слова бегущие, набегающие, корявые, с царапинами и вмятинами. Она гневно спорила со сценаристом, предлагая свои решения, но сценарист стоял на своем. Взывала она и к режиссеру, но тот, боясь задеть тех, кто одобрил сценарий, только мотал бородой. В конце концов Тавочке опротивела эта роль: теперь на съемках она ждала лишь урочного часа, чтобы улепетнуть домой, к себе, к своему Разлогову.

Господи, как они любили друг друга! Он много рассказывал ей о своих бесконечных скитаниях, и она дивилась его магической зоркости, его волшебной способности улавливать в людях, в природе, предметах то, чего не замечает никто. Он как бы рассекал все насквозь своим ненасытным зрачком, высматривая переливы, оттенки, полушепоты, полудвижения, недоступные никому. Он видел множество неотчетливостей и подробностей — все то, что припрятали стены, улицы, страсть и природа от слишком назойливой меткости человеческих глаз.

Он работал только ночами, и часто, проснувшись и прикинувшись спящей, Тавочка наблюдала за ним. Он писал, что-то бормоча, отчеркивая, перечеркивая, снова писал, отделяя овалами счастливо найденные строчки, чтобы через минуту, разуверившись в их меткости, истребить все это наотмашь, с каким-то отчаянным злобным рычанием. Он как бы ворочал непролазные глыбы слов, то так, то этак, ломая уже готовое, опять начиная строить, сдвигая, раскалывая, пробуя на язык и слух. К утру перед ним были груды исчерченной, измаранной, в словах и вычеркиваниях бумаги, из которых спасалась порой всего лишь какая-нибудь одна завершенная строфа, легкая, сумеречная и дикая, — все, что осталось от ночных ураганов.

Вот эту строфу вместе с другими, отделанными, он запирал в ящик, ключ от которого всегда носил с собой. Он любил Тавочку — порой без ума, порой попрохладнее, — любил читать ей то, что было написано в прошлом, но никогда не читал ей того, над чем работал сейчас. Это был его мир, и никто не должен был знать, как ему тут живется — в счастье или в отчаянии.

Они жили рядом, ели рядом, спали рядом, но к нему невозможно было притронуться.

Разлогова редко печатали. Ему тоже советовали изучать жизнь, и он выезжал туда, куда его направляли, ходил, наблюдал, изучал, но, о чем бы он ни писал, получалось, что он пишет о лунном луче в граненом стакане или о тополе, растерявшем свой пух. И эти стихи опять не печатали.

Теперь он писал поэму на нужную тему — о сельской детской врачихе. Недавно, в одном вологодском поселке он повидал такую. Ей было двадцать шесть лет. В первый же год ее врачевания в поселке умерли пятеро маленьких пациентов. Врачиху едва не убили. Ее шельмовали в открытую, даже в частушках под аккордеон. Она вешалась, ее вынули из петли. Но шло время, промахнул год, а на следующий ни один ребенок не умер, напротив, двум безнадежным она спасла жизнь.

И стали ее хвалить, даже в