Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович

Все это было, однако, всего лишь как бы введением к поэме, подчеркивающим ее социальную, гражданскую суть. Мотор же сюжета состоял в другом: в район приехал столичный фельетонист. Он и докторша полюбили друг друга, он уезжал, опять приезжал, они были счастливы. А потом он уехал и не приехал.

Вот этот сюжет и выбрал Разлогов лирическим стержнем нужной поэмы.

В дни его жизни с Тавочкой поэма была на девять десятых завершена, не давалось только вот это «уехал и не приехал». Не хватало сложностей, поворотов в любви героя, в постепенном, едва заметном угасании его чувства. А потому, что этого не получалось, поэт находился в состоянии недовольства и ярости. И все расспрашивал Тавочку, как это бывает. Но Тавочка, обожавшая рассказы о том, как вспыхивает любовь, не любила расписывать, как она глохнет. И потому ничего не желала рассказать.

Как бы то ни было, но поэма в итоге все же была окончена, и Разлогов отнес ее в журнал. Вернувшись, он торжественно оповестил, что его встретили хорошо, сказали, что он, без сомнения, один из значительнейших наших поэтов, и обещали ответ о поэме через пятнадцать дней.

По этому случаю Разлогов и Тавочка празднично отобедали, она приготовила самое вкусное из всего, что умела. А после обеда пошли в кино, а после кино отужинали остатками обеда, а после, даже не погасив света, в нетерпении начали обниматься, да так, что осатанело дыхание и помутнело в глазах.

И заколотилось сердце, прижимаясь к мужскому сердцу защитника и поэта.

Прошло две недели. Дом отдыхал, не было ни бумаги, ни чернил, ни перечеркиваний, ни ярости, ни рычаний, были только бегущие дни, ожидание, тишина да любовь — о, как ничтожно мое перо, чтобы рассказать о ней.

Через две недели Разлогов пошел в журнал и возвратился с известием, что поэму забраковали. Ее обвинили в мелкотемье, а его — в клевете. Где он видел такую жизнь? Эти нравы? Такую детскую смертность, мерзавца фельетониста, приехавшего, к слову сказать, чтобы изобличать других? Где он раскопал доктора-женщину, которая (в придачу к своей очевидной врачебной беспомощности) еще и мчится в постель к любому проезжему в пустой мечте о любви? Где вообще отыскал он это мрачное небо, грустное солнце, эти нравы и явь?

Где? Откуда?

А когда, по словам Разлогова, он объявил в редакции, что писал поэму — пять-шесть страничек — два года, что взял сюжет из действительности, ему возразили, что все обусловлено тем, какими глазами смотреть на действительность. В данном случае он видел лишь грязь и горе.

Рассказывая, Разлогов спокойно помог Храповой вымыть посуду, прибрал, поставил на принятые места. Лег спать, сразу заснул и спал больше суток.

А на следующую ночь, проснувшись, Тавочка не нашла его возле себя. В комнате его не было. Он сидел на кухне, упав головой на ладони.

— Что с тобой? — закричала она. — Что ты тут делаешь?

На ее крик он поднял глаза. В них не было света. Они были без зрачков, словно застланные бесцветной, отчаянной пеленой. В его глазах была смерть.

— За что? — сказал он. — Я так старался. Так мучился. Так хотел написать то, что нужно.

Она бросилась к нему и крепко, что было сил, обняла его, обороняя всем телом, крылами своей старой ночной рубашонки, перештопанной, перестиранной, всем, что было в ней, в Храповой, крепкого, храброго, неуступчивого и чего уже не хватало и ей самой.

— Дорогой мой! Единственный мой! — бормотала она.

Он припал к ней.

— Как жить? — повторял он. — Я так работал!.. Так хотел, чтобы все было как у всех…

А она все крепче обнимала его, все горячее и защитнее прижимала к себе, торопливо ища особенные, целительные слова, но повторяя все то же древнее, скорбное, стоптанное:

— Дорогой мой! Бедненький мой!

Он притих, слушая эти бессильные утешения. И понемногу белая пелена стала сходить с его глаз. И вдруг всей душой, всем нежным и бабьим, что было в ней, она поняла, что именно это древнее, глупое, слабое, без конца повторяемое и есть как раз то, что нужно ему.

— Бедненький мой! Ну чего ты так! Ну чего? Единственный мой!

Она была близко к его глазам, близко и жалостно, и сквозь них, сквозь ускользавшую пелену, ей внезапно открылось все то воспаленное, непереносимое, чем он все это время жил, от чего валился без сил, воссоздав всего лишь какую-нибудь сосну на рассвете или скамейку в осеннем вечернем саду. Она внезапно и страшно увидела тот беспощадный жар, к которому он никогда ее близко не подпускал во время своей одинокой ночной работы.

— Я так мучился! Так хотел, чтобы всем понравилось!

И вдруг он заплакал. Он плакал, утирая слезы ладонями, пальцами, рукавом, по-детски горько и по-мужски отрывисто, прижимаясь лицом к ее плечу.

И она поняла, что прикоснулась к нему в первый раз в жизни.

13

С той поры они работали вместе: Тавочка была рядом, когда он писал. Ласково и настойчиво она направляла его. У нее был превосходный вкус и одновременно четкое, воспитанное годами работы в кино понимание того, чего ждут от искусства. Они ругались во время работы, порой весьма бешено — мы с вами знаем, что в Тавочке странно сплетался тигр с незабудкой. Но Разлогов, побегав по комнате, сдавался и делал, как она рекомендовала.

Миновал год, новая поэма была окончена, принята, напечатана. Это была действительно очень хорошая вещь. Разлогова стали печатать — не очень охотно, ко все же. Сразу пошло в печать и кое-что из того, что ранее было отвергнуто как несоответствующее эпохе. Все это теперь соответствовало эпохе. И главное, Разлогова стали звать в поездки — на выступления. Почти всегда с ним ездила Тавочка.

Но вот однажды, уехав один, Разлогов вернулся вдвоем: с ним была девушка лет двадцати, очень милая, с круглым наивным лицом и чудесным взором. Поэт объяснил, что она из города, где он выступал, приехала сдавать испытания в технический институт и поживет у них до сдачи недельку-другую.

— Да, Людочка? — спросил он абитуриентку.

Людочка сказала, что да, поживу, сдам, перейду в общежитие.

А вечером, когда она ушла поглядеть на столицу, Разлогов (который тоже привык за этот год делиться с Тавочкой всеми новостями, в точности так, как Тавочка делилась подобными новостями с Глебом) признался, что случайно сошелся с Людочкой после одного из чрезвычайно удачных своих поэтических вечеров.

— Но это пройдет! — в раскаянии говорил он. — Какой-то бред и туман! Ведь правда пройдет? — мучительно спрашивал он у Тавочки, приучившись