Очень Лысые Горы - Мария Кимури

Это даже не Дюма наш отец. Это почти сто лет до него.

Господи, а ведь она вот так, на край стола, положила себе “Властелин колец” в любимом издании, с комментариями… перечитать хотела. И сейчас хочет. Немыслимо хочет. Так, что лучше совсем не думать. Так, вот у нас местная литература, дорогая голова, вернись. У нас тайны или ключи мироздания на повестке дня.

Снова что-то замельтешило с этой книгой. Экскар… Экскартхаузен… не француз, пожалуй. Тайны мироздания — какая-то эзотерика местного разлива. Что-то смутно напоминает.

Соседство с молитвенником, Евангелием и Четьи Минеи — околохристианская эзотерика. Но неразрезанные страницы — кажется, книгу даже читать не стали. Ну, или она появилась на столе накануне ее, Ринки, появления, и с книгой даже не успели толком познакомиться.

Под эзотерикой на стуле лежали рукописные листочки и пустые конверты, и будь Ринка пободрее, она бы потерла руки и сказала "ага, попались!" Жаль что сразу не увидела.

Она вспомнила о конспирации, осмотрелась, немного жалея сейчас об открытых занавесях и окнах — снаружи доносились голоса. Пожилой мужской, но не деда в парике, женский знакомый — Авдотья что-то обсуждает. Может, и сплетничают.

Первое было почти запиской, краткой, словно написанной в дороге или второпях перед выездом, почерком крупным и угловатым: дорогая сестра Мари, я приеду к вам вскоре с женой. Выезжаем из Петербурга, едва немного утихнут дожди. Буду очень рад тебя увидеть, оказаться ненадолго дома и обнять вас с отцом, как раньше. Скучаю по дому, очень надеюсь, что в нем ничего не переменилось, и я найду вас всех в добром здоровье. И подписано по-русски — Андрей. Ничего особенного. И в то же время — знакомо. Беспокойно знакомо.

Ладно, теперь у нее есть брат. С женой — вероятно, старший. Обычное дело в это время. Оказаться единственной дочерью большое везение. Ну не выпало ей, чего уж.

Она даже отдохнула, прежде чем браться за следующее письмо. И хорошо сделала.

«Chere et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l'absence! J'ai beau me dire que la moitie de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgre la distance qui nous separe, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se revolte contre la destinee, et je ne puis, malgre les plaisirs et les distractions qui m'entourent, vaincre une certaine tristesse cachee que je ressens au fond du coeur depuis notre separation. Pourquoi ne sommes-nous pas reunies, comme cet ete dans votre grand cabinet sur le canape bleu, le canape a confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si penetrant, regard que j'aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous ecris»…*

* (Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука! Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу перед собой в ту минуту, как пишу вам?)

____

(* Использован перевод из электронной версии Яндекс Книг!)

Ринка легко проглотила глазами первую страницу — и остановилась, уставившись в балдахин.

Этот проклятый текст она отлично знала.

Ну нет, быть такого не может.

…Все мелочи со звонкими щелчками изнутри по черепу сложились в единую знакомую картинку…

Честное слово, озноб при температуре штука неописуемая.

Так, нет, давай сначала.

Зажмурилась, поморгала, протёрла глаза, потрогала подушки, пыльный бархат занавесей, перебрала листки — и начала читать сначала, медленно, старательно чувствуя в пальцах бумагу.

Неотрывно Рина прочла знакомые славословия Николаю Ростову, сплетню о возможном браке адресатки Мари с Анатолем, сыном князя Василия, сплетню о Пьере Безухове и его богатстве. Над подписью "Твоя Жюли" она остановилась, повисела, пощупала пальцем бумагу и чернильные буквы, а потом очень осторожно сложила листки обратно и заложила в книгу.

Опустилась на подушки, ещё раз их ощупав — совершенно несомненные, настоящие, данные в ощущениях, упругости перьев внутри и шершавости ткани снаружи.

Задницу опять укололо из перины.

Под теплым одеялом ползла струйка пота по боку и впитывалась в рубашку. Было отчаянно жарко.

Пахло пылью от балдахина.

За окном где-то поодаль заржала лошадь, а через несколько секунд раздались торопливые шаги.

За стеной едва слышно что-то напевал женский голос, не разобрать, на каком языке.

Книга и письмо в ней тоже были настоящими. Хотя бы физически настоящими.

Либо это абсолютно гениальная реконструкция, думала Ринка с глухим обалдением, которую специально создали во множестве деталей…. Либо я попала особенно шикарно и круто.

Здравствуй, “Война и мир”. Никогда, никогда я не любила Льва Толстого.

"А философский вопрос, есть ли жизнь и физическая реальность за пределами лора романа, мы пока отметаем как пораженческий и мозговыносящий, ради целости кукухи", — думала она потом, неотрывно глядя то за окно, то в потолок и не в силах какое-то время пошевелиться.

Потом Авдотья принесла овсяный кисель с медом: она смогла проглотить несколько ложек. Аллергии на мед, стало быть, у Марьи нет.