Очень Лысые Горы - Мария Кимури

…"Здравствуйте, дорогой читатель. Меня зовут Марья Болконская. Мне двадцать три года, у меня дистресс, то есть беспрерывный многолетний страх перед папашей — старым солдафоном, у меня православие головного мозга, я снимаю напряжение мечтами о мученичестве, за неимением фанфиков о страданиях любимых героев, и в общем, мозгов у меня тоже немного. У меня богатейшая семья, но распоряжаться я могу исключительно домашней мелочевкой, потому что так решили папа и автор. Учат меня всякой бесполезной ерунде вместо экономики и нормального менеджерения домашнего хозяйства — основной доступной для женщины профессии. Педагог из папы примерно никакой, но он воображает себя великим просветителем и долбит мне геометрию, бесполезную в обыденной жизни. Лучше бы деньги считать учил. На самом деле папа в почетной ссылке, но никак не может привыкнуть, что он больше не генерал, поэтому он командует всеми вокруг, в первую очередь мной, и недоволен тоже всеми вокруг, в первую очередь тоже мной. В детстве я дружила с братом, и было легче, но брата услали в военное училище, он там отморозился совсем и вообразил себя великим стратегом, дома почти не бывает, а теперь он вообще рвется на войну, дурак. Я тут совсем одна, в смысле, кроме полного дома служанок, слуг, гувернантки и нашей жилички за красивый французский, но поговорить нормально по душам совершенно не с кем. Только иногда переписываюсь с какой-то тёткой. Меня вроде бы хотели выдать замуж, но это ерунда: папе ведь нужно кем-то командовать, он меня типа не отпустил. И правильно сделал: этот идиот Анатоль целовался в саду с нашей жиличкой-француженкой, и только поржал, когда я их застала.

Дорогой читатель, мне кажется, я что-то в своей жизни делаю не так…"

За это сочинение Ринка когда-то, ещё будучи учителем, поставила высший балл и долго смеялась. А потом ей долго объясняла директриса, что детям надо прививать правильные ценности, и не оскорблять религиозность героини, а восхвалять ее высокую нравственную чистоту.

Ладно. Возможно, что директрис школ в ее жизни больше не встретится.

Зато ситуация прояснилась — по самое немогу.

Очень скучно она пережила вечерний подъем температуры и отбилась от настойчивых попыток Авдотьи влить в нее всю стопку "настоечки", "потому что его сиятельство велели слушать доктора", чем Авдотью сильно удивила.

Если она вообще проснется, подумала даже Рина, зарываясь снова в подушки. В некий момент она ждала чего угодно, даже развеяния предсмертной галлюцинации и света в конце туннеля.

Но наутро она самым обычным образом проснулась в той же кровати — отупевшая слегка от "настоечки", с жаждой, наконец-то голодная, с мечтой о ночном горшке, прибитая всем этим к физической реальности, простите за каламбур, намертво. Срок пряток в кровати заканчивался, и неплохо, что он вообще был. Болезнь многое спишет, но пришла пора играть роль. Ей и так выдали много, действительно много читов.

Вспомнив не без усилия, как там Марье положено разговаривать с прислугой и домашними, она встала, добрела до стола и позвонила в пыльный колокольчик, сама вызывая прислугу. Прибежала Дуня, накинула тут же на нее теплую шаль и позвала горничную.

Авдотья явилась через несколько минут с подносом и тазиком, за ней Дуняша несла кувшин воды. Боже, нормальный человек! На подносе, кроме мыла, была коробочка с порошком и застиранная бархатная тряпочка: Рина с изрядным усилием вспомнила, что это для чистки зубов. Ещё немного времени — и она почувствовала себя почти нормальным, умытым человеком. Чистка зубов тряпочкой на пальце после китайской ультразвуковой щетки, конечно, ваще не впечатляла, но спасибо реконам, Рина хотя бы в принципе знала, как это делается. Надо будет чистить зубы дважды в день и полоскать какой-нибудь дубовой корой, чтобы как можно сильнее отдалить свидания с зубными врачами дотехнологической эры и эры до обезбола…

Авдотья помогла ей одеться в чистую рубашку и скромное серо-голубое платье с высоким поясом, расчесала длинные волосы и заплела в косу. Дуня перестилала постель. Фенечка принесла поднос с обычным черным чаем и пряниками, неловко устроила его на письменном столе. Чайные чашки были расписаны маленькими фиалками. Солнце светило в высокие окна, пробиваясь через кусты, и казалось, она гостит на какой-то огромной даче, где хозяева собрали дорогой антиквариат для настроения.

— Воды, пожалуйста, побольше согрейте и принесите. Очень хочется голову вымыть, — сказала Рина осторожно. Звук своего голоса был все ещё непривычным, высоким и зажатым. — И пусть застелят две простыни вместо одной.

— Все сделаем, Марья Николавна, не беспокойтесь. Их сиятельство спят перед обедом. Если вы выйдете к обеду…

— Нет. У меня… кружится голова, когда я встаю. Принесите что-нибудь поесть сюда. — Рина помолчала, собираясь с мыслями. — И скажите Прасковье Савишне, что все будет в порядке.

…Вот няня и отец будут две главные пары глаз для нее. Марья всю жизнь при них. Няня даже круче всего. Выдержит, отыграет этот экзамен в первом приближении — дальше будет легче.

— Сразу и передали, — успокоительно сказала горничная. — Сейчас прибежит. Давайте я вам прилечь помогу. А то зайдет его сиятельство…

Конечно. Лучше выглядеть ещё нездоровой. Да и при мысли о богатом обеде, наверняка с жирным супом и жареным мясом, ей стало неприятно.

Когда все ушли, она все же встала ещё раз и совершила обязательный обряд всех попаданцев — отправилась смотреть на себя в зеркало. Уже сознательно, а не как впервые.

На нее опять посмотрела испуганная девчонка. Темноволосая, большеглазая, почти тощая, с тонкими руками и торчащими локтями. И к сожалению, правда почти некрасивая. У девчонки были большой рот, но бледные узкие губы, короткие неровные брови, высокие скулы с оттенком чего-то азиатского (точно татарская кровь!) желтоватый подтон бледного лица, темные круги под глазами — не от недосыпа, а просто от тонкости кожи. И все это было присыпано какой-то несимметричностью и резкостью. А впечатлительной подростке хватит любой детали из этого, чтоб считать себя немыслимой уродиной. Особенно одетой в белое,