Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Д е д у ш к а. Вот те на!

С ы н. Дедушке-то хорошо. Дедушка верит, что гармония есть. Дедушке хорошо…

Д е д у ш к а. Глупое дитя! Если бы ты… Если бы ты знал, что творится внутри у атомного дедушки. Все декламируют только о молодежи атомного века. Но никто не думает о стариках атомного века, о бабушках атомного века или о тетях… За прекрасное ты должен бороться всегда и всюду. В себе, в окружающем мире, в коллеге, в вазе, книге, школе, столе, мебели, картине, театре, вилке, ложке, на экскурсии, в семейном кругу, в сейме…

С ы н. Дедушка! Я уже начинаю любить прекрасное.

Д е д у ш к а. Ты пошел в отца. Помни до конца жизни, что искусство — все равно что знамя на башне человеческого труда. Не позволяй вырвать у себя из души это знамя на башне человеческого труда! Я пойду к себе и немножко вздремну… (Выходит, опираясь на плечо внука.)

В комнату входит  м а т ь, поправляет цветы. Перелистывает популярный еженедельник «Пшекруй». Ест сухое печенье. Нюхает искусственные цветы. В комнату вбегает запыхавшаяся  п р и я т е л ь н и ц а. Целуются. Приятельница кладет на стол искусственные розы, обернутые бумагой.

П р и я т е л ь н и ц а. Совсем забыла! (Подает матери цветы.)

М а т ь (разворачивает). Чудесные! Извини, я поставлю их в воду. Знаешь, это, пожалуй, для Здислава?! Чудесно пахнут.

Целуются.

П р и я т е л ь н и ц а. Не ставь их в воду, не нужно.

М а т ь. Как живые. Надо всыпать в воду соли, будут дольше стоять. Просто трудно поверить, что они из бумаги.

П р и я т е л ь н и ц а. Когда Здись вернулся?

М а т ь. В среду, не успел даже переодеться. Рассказывал, рассказывал, день и ночь. Сейчас он на жюри. Обожди, надо поставить их в воду.

П р и я т е л ь н и ц а. Они же бумажные.

М а т ь. Совсем как настоящие. Поклялась бы, что живые.

П р и я т е л ь н и ц а. Ты загорела, чудно выглядишь! А Здислав?

М а т ь. Ты тоже прекрасно выглядишь. Но что случилось? Ты так возбуждена.

П р и я т е л ь н и ц а. Разве по мне видно?

М а т ь. Ты вся дрожишь.

П р и я т е л ь н и ц а. Представь себе, вышли «Письма Спинозы».

М а т ь. Не может быть!

П р и я т е л ь н и ц а. Я читала в «Пшеглёнде культуральном».

М а т ь. В оригинале?

П р и я т е л ь н и ц а. В переводе, частично с латинского, частично с голландского… Я потрясена. Мы с Лакиркой и Мацеем вырываем их друг у друга из рук.

М а т ь. Люди в наше время так измотаны.

П р и я т е л ь н и ц а. Ужасно.

М а т ь. Измотаешься, избегаешься, просто трудно что-нибудь выкроить для себя, для души, для прекрасного.

П р и я т е л ь н и ц а. Невероятно измотаны.

М а т ь. Все время на кухне. Едва успеешь что-то поставить, как уже летишь отставить. Вот наша судьба: «Kura domestica»[10].

П р и я т е л ь н и ц а. Гоняешь, гоняешь, а конца не видно. А Здислав?

М а т ь. Некогда даже посидеть и послушать Здислава. Это ужасно. (Ставит розы в вазу.) Сегодня он рассказывал о группе Лаокоона. Рим производит потрясающее впечатление. Здислав просто безумствовал в Риме. Он и сейчас ходит как лунатик. Иногда я боюсь разбудить его, нарушить этот сон. Мне все кажется, что стоит его потревожить, как он упадет с этой колонны и разобьется. Насмерть. Итальянцы ужасно нас любят, просто с ума сходят. Как услышат «Polonia, Polako» — лица у них так и расцветают в улыбках. Не только итальянцы, но и негры, англичане, ну все, все! Это трудно передать.

П р и я т е л ь н и ц а. Я что-то плохо помню эту легенду.

М а т ь. Это жрец, он ударил дротиком троянского коня, внутри которого сидели солдаты. Тогда из моря внезапно появились две змеи огромного размера, их послал Посейдон, как известно, враждебно относившийся к Трое.

П р и я т е л ь н и ц а (ест печенье). Вот видишь, как это актуально.

М а т ь. Змеи бросились прямо на Лаокоона, занятого вместе с двумя сыновьями подготовкой к жертвоприношению, в мгновение ока оплели и задушили отца и обоих сыновей.

П р и я т е л ь н и ц а. Хоть убей, не помню. Ну совершенно вылетел у меня из головы этот легендарный жрец Аполлона из Трои! Агесандр, Полидор, Афинодор… Все выветрилось… Когда чем-то не занимаешься, оно забывается! Лессинг, Винкельман, «Гамбургская драматургия».

М а т ь. Но все-таки не отстаешь.

П р и я т е л ь н и ц а. Только тогда, когда мне удается вырваться из круговорота. А так — то носки, то Лакирка волосы перекрасит, то Мацей авторучку сломает, то электричество выключено, воды нет… Сама я тоже не всегда с собой в ладах, но как только удается — посещаю галерею. На днях я была на вернисаже Гленды.

М а т ь. Это тот, картины которого излучают энергию непокорной космической красоты?

П р и я т е л ь н и ц а. Именно тот.

М а т ь. Вот это да!

П р и я т е л ь н и ц а. Она появляется как бы из внутреннего ока и непрерывно испускает инфракрасные и ультрафиолетовые лучи.

М а т ь. Испускает их в космос, конечно?

П р и я т е л ь н и ц а. Разумеется, хотя в работах Гленды явственно ощутимо внутреннее противоречие; его столкновение с препятствием на какой-то миг разверзает перед нами зияющую бездну и… манит.

М а т ь. Действует, как цепная реакция после взрыва прекрасного.

П р и я т е л ь н и ц а. И это все происходит в Варшаве!

М а т ь. Невероятно.

П р и я т е л ь н и ц а. Просто невозможно поверить!

М а т ь (встает). Извини, я на минутку, нужно переставить. (Выходит.)

Приятельница погружает лицо в бумажные розы, улыбается.

(Входит.) Выкипело.

П р и я т е л ь н и ц а. Выкипело?

М а т ь. Да, теперь можем свободно поговорить. Представь себе, что Здислав вернулся совершенно обновленный. Вроде тот же и вместе с тем какой-то переполненный, упоенный прекрасным, — настоящий аккумулятор. Не успел еще повесить шляпу — и уже заговорил. Как он говорит! Это просто наслаждение. Знаешь, для меня просто пиршество, когда я слышу, как Здислав говорит с Дзидеком. Понимаешь: отец и сын. Симфония.

П р и я т е л ь н и ц а. Да-да, при нашей склонности к самоанализу это очень много значит.

М а т ь. Я переставляю в кухне на плите что-нибудь, а сама слушаю, слушаю. А возвышенные речи так и льются. Усядутся вдвоем или втроем… Представь себе, сегодня он рассказывал о группе Лаокоона. Скажу тебе откровенно, что только под влиянием этого рассказа я вдруг как бы прозрела, осознала в себе существование этой группы. В нашу атомную эпоху человек так возбужден, так измотан, что порой даже забывает о прекрасном. А тут с благоговением ощущаешь, как Здислав наполняет Дзидека прекрасным, а дедушка ему энергично вторит, хотя нет-нет да и задремлет.

П р и я т е л ь н и ц а. Представь себе…

М а т ь. О, это настоящий симпозиум! Но подумай только, как Здисю не повезло: оригинальная группа Лаокоона как раз была в мастерской, на реставрации, и ему пришлось довольствоваться копией из гипса.

П р и я т е л ь н и ц а. Ох уж эти итальянцы! Но Здислав все же доволен путешествием?

М а т ь. Не только доволен, его будто подменили. Колоссально. Он просто не может выговориться. Вчера весь день говорил, говорил, и сегодня говорил. Вообрази, все они усядутся, как какие-нибудь перипатетики, а он говорит, говорит… А дедушка молча кружит и изредка что-нибудь да вставит. Совсем как Юпитер. Стоик старого закала. Приятельница, И это во времена политехнизации… Нет,