Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

Пауза.

ШТОЛЬЦ. Что сказать Ольге?

ОБЛОМОВ. Не поминай ей обо мне! Скажи, что не видал, не слыхал.

ШТОЛЬЦ. Она не поверит.

ОБЛОМОВ. Ну скажи, что я умер… От удара.

ШТОЛЬЦ уходит.

ОБЛОМОВ запахивает халат, садится в кресло.

Утро.

Входит ЗАХАР.

ЗАХАР (всплеснув руками). Зачем это вы, Илья Ильич, всю ночь просидели в кресле?

ОБЛОМОВ хочет что-то сказать, открывает рот, но не может выговорить ни слова.

(Кричит.) Агафья Матвеевна! Ваня! Маша!

Вбегает ПШЕНИЦЫНА, бросается к ОБЛОМОВУ.

Дети в испуге стоят на пороге.

ПШЕНИЦЫНА. У него удар!

Сцена десятая

В кресле сидит ОБЛОМОВ. Движения его ограничены – последствия апоплексического удара.

Входит доктор АРКАДИЙ МИХАЙЛОВИЧ. Он очень изменился, теперь это уверенный в себе человек.

ОБЛОМОВ. Доктор! Вот уж не ждал! Спасибо, что вспомнили!

АРКАДИЙ. Да я к вам на минуточку! Дела, знаете ли… Закрутился совсем. Обширная практика, веду самый широкий прием… Волчком кручусь, дня не хватает!

ОБЛОМОВ. Что, много болеют? И все душевными болезнями?

АРКАДИЙ. Это нынче в моде! Мужчины, и те стали в обморок падать… Без дела не сижу. С тех пор как наша медицина признала школу нервных патологий, количество больных резко увеличилось.

ОБЛОМОВ (смеясь). Как же так? Следствие вместо причины?

АРКАДИЙ. Не смейтесь, теперь уж и наукой доказано, что причина и следствие в наши дни не имеют связи.

Оба смеются.

ОБЛОМОВ. Как поживает ваш Сивка? Проверенный в бою деревянный конь?

АРКАДИЙ. Редко мы с ним теперь видимся, все времени не хватает. Пылится в шкапу. (Помолчав.) Я, собственно говоря, вот по какой причине к вам заехал, Илья Ильич… Ведь я нашел название вашей болезни!

ОБЛОМОВ. Да ну? И как же ее звать? Эники-беники?

АРКАДИЙ. Да ведь я серьезно! Теперь я с полной ответственностью говорю вам, что готов назвать вашу болезнь по имени!

ОБЛОМОВ. Зачем? Не все ли равно, как она называется? Да я сам могу вам сто болезней выдумать. Вот, извольте, – жмырь и голядка! Можно и порошки к ним выдумать, только лечи – деньги рекой! Всяк у себя жмырь найдет, и голядка у каждого второго. Можно клинику открыть!

АРКАДИЙ. Полно вам, я серьезно!

ОБЛОМОВ. Я не верю больше в слова, доктор. И в названия тоже. Вот один философ недавно сказал, что – Бог, мол, умер… И что с того? Ведь это одни слова, никто немчуренку не поверил! А я, в свою очередь, возьму да скажу – человек умер! И что с того? Вон их сколько на улице, никак не переведутся…

АРКАДИЙ. Ваша болезнь называется – TOTUS.

ОБЛОМОВ. Что это значит?

АРКАДИЙ. Это редкая болезнь, с нею уж никого почти не осталось. Наверное, вы один и есть. Все остальные – pēle-mēle, tutti-frutti, смесь, ни то ни се. Но это и позволяет им выжить. Я должен сказать вам прямо, ведь мы с вами старые друзья… Мужайтесь, Илья Ильич… Ваш диагноз несовместим с жизнью, и прогноз практически нулевой… Вы скоро умрете.

Пауза.

ОБЛОМОВ. Как, вы говорите, она называется? Эта болезнь? Totus? Заморочили вы меня своей латынью… Непонятно мне. Что есть – Totus?

АРКАДИЙ. Целый. Целый человек. Такой жить не может.

ОБЛОМОВ (после паузы). Понятно. Спасибо. Хорошо, что не врете. Так лучше. И эти глупости с врачебной тайной… Хорошо, что не соблюдаете. Тоже спасибо. (Пауза. Усмехнулся.) Значит, Pēle-mēle – жить будет? И Tutti-frutti – тоже? Полчеловека, четверть-человека, осьмушка и одна шестнадцатая – все живы… А бедный Totus – нет?

АРКАДИЙ. Нет.

ОБЛОМОВ. Я же говорил – человек умер… (Дрогнувшим голосом). Ну и ладно.

Пауза.

(Громко.) Не хотите ли чаю? (Кричит.) Захар! Чаю неси! У нас гости! Агафья Матвеевна! Пирогов несите! И водки! Ваня! Маша! Идите сюда! Где вы все?

ПШЕНИЦЫНА, дети и ЗАХАР появляются на пороге.

АРКАДИЙ (пятясь к двери). Нет-нет. Спасибо. В следующий раз. Некогда. Всего хорошего. Еще увидимся. Все будет хорошо. Заеду как-нибудь. Не забывайте.

Быстро выходит из комнаты.

Сцена одиннадцатая

ШТОЛЬЦ, АРКАДИЙ и ЗАХАР.

Во время всей сцены ШТОЛЬЦ и АРКАДИЙ сидят неподвижно, словно каменные.

ЗАХАР. Опять помянул его сегодня, царство ему небесное! Этакого барина отнял Господь! На радость людям жил, жить бы ему сто лет… Вот сегодня на могилке у него был. На Охтинском кладбище, между кустов лежит, в самом затишье. Как приду, сяду да и сижу; слезы так и текут… Этак-то иногда задумаюсь, притихнет все, и почудится, как будто кличет: «Захар! Захар!» Инда мурашки по спине побегут! Господи, храни его душеньку! Никто не видал, как умер, и стона предсмертного не слыхали. Без мучений. Удар, говорят. Ел мало, из кресла не вставал, все молчал, а то вдруг заплачет. Чувствовал смерть. Утром Агафья Матвеевна принесла ему кофе, глядь – а его уж и нет! Только руку успел прижать к сердцу. Видно, болело. Ваня – хороший мальчик, закончил курс наук, на службу теперь ходит. Маша пошла замуж за смотрителя казенного дома. Хороший муж, строгий. Место-то нынче трудно найти. Один барин попался такой неугодливый – Бог с ним! Раз только и увидал клопа, растопался, раскричался, словно я выдумал клопов! Когда без клопа хозяйство бывает? И отказал. Такой, право!.. Все не то теперь, не попрежнему, хуже стало. В лакеи только грамотных берут. Сапоги сами снимают с себя. Все какие-то фермы, аренды, акции. Что за акции такие, я не разберу? Это все мошенники выдумывают! Нужны им деньги, так и пустят в продажу бумажки по пятисот рублей, а олухи накупят. Тут все и лопнет. Одни бумажки останутся, а денег нет. Где деньги? – спросишь. Нету – учредитель бежал, все с собой унес. Вот они, акции-то!

АРКАДИЙ поднял руки над головой, сделал ладони углом – он «в домике».

Занавес.

2001

Море. Сосны

Михаил Угаров

Киноповесть

Где палец?

Поезд № 546 Ленинград – Сухуми идет двое суток.

За окном был яркий солнечный день позднего лета 1964 года.

Виктор лежал на своей верхней полке и в счастье смотрел в потолок.

А по потолку метались светлые блики.

– А где палец?

Виктор опустил взгляд с потолка и увидел очень красивую девушку.

Это она спрашивала его про палец. И таким строгим тоном, как будто палец был только что на месте, а вот теперь его нет.

Виктор посмотрел на свою правую ногу – там нет большого пальца.

– Потерял, – смущенно ответил он.

И утянул ступни под простыню.

– А нам чай принесли! Будете? – спросила его девушка так, как будто чай – замена пальцу.

– Буду, – ответил он.

И спрыгнул с верхней полки.

Из сегодняшнего дня

Поздним летом 1964-го сидели в плацкартном вагоне Ленинград – Сухуми пять очень красивых девушек и ехали они на Черное море. С краю рядом с ними сидел Виктор, очень видный собой парень. Только он часто смущался совершенно не по делу. Но это его совсем не портило, а наоборот. Но он не знал, что ему идет смущаться…

А теперь, много лет спустя, посмотрим на них – пять девушек и одного парня, которые едут на Черное море летом 1964 года.

…Трех из них уже нет на свете. Остались две старухи и один старик. Окна в вагоне выбиты, сам вагон давно уже списан и брошен на тупиковых путях в районе унылого Тосно.

1964 год

Девушки были очень красивые, в Ленинграде таких Виктор видел редко.

Еще одна (очень красивая) девушка шлепнула ладошками Виктора по коленке и сказала:

– Ты понимаешь, что 1964 – это очень здорово!

Сказала она это так, как будто Виктор