Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

водятся – эта пословица приходит на ум сразу по многим причинам. Таков, говоря уже ушедшим языком, художественный мир Синявского; таков, говоря уже по-нынешнему, его дискурс: есть и омут, есть и чертовщина. В системе подобных метафор Синявский выстраивал свою прозу, фантастическую – как он любил ее называть; подобным же образом представлял, нам и себе, свою Россию, современную, историческую, всегдашнюю. А главное, омут с чертями рисует реальную ситуацию Синявского, писателя, ученого, гражданина, и дает адекватное представление о том, что с ним случилось. Был он негромким человеком, избегавшим громкой речи, не стремившимся совершать на публике громкие поступки, и вот на тебе: самый громкий политический процесс тех лет (над ним и его товарищем, писателем-фронтовиком Юлием Даниэлем) в 1965 году, самый громкий литературный скандал той эпохи, разразившийся уже после лагеря, по прочтении книги Синявского «Прогулки с Пушкиным», в лагере и написанной. В чем только не обвиняли Синявского на процессе. Как только не поносили его книгу во время скандала. Если одним словом определить смысл обвинения, то это слово – измена. Изменник (изменники), родине изменил (изменили). Одна полупомешанная баба, мнившая себя писательницей, так и написала в газете: «литературные власовцы» (Юлий войну провел на фронте, болезненный Андрей был призван и служил радиотехником на аэродроме). А один полуспившийся делегат, бывший когда-то настоящим писателем, призвал на партийном съезде судить, «не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… Ох, не ту бы меру наказания получали бы эти оборотни!» Семь лет Синявскому и пять лет Даниэлю показались бывшему писателю слишком мягким приговором. И все потому, что оба они, Синявский и Даниэль, опубликовали в зарубежных издательствах тайно переправленные туда рукописи своих книг, подписанные псевдонимами: Абрам Терц – псевдоним Синявского, Николай Аржак – псевдоним Даниэля.

А если одним словом определить характер поношений, которым подверглись «Прогулки с Пушкиным», то это слово тоже существует, и оно было произнесено. Слово это – «хам», рецензия на книгу, опубликованная в эмигрантской газете, так и называлась: «Прогулки хама с Пушкиным», и подписал ее не какой-нибудь выживший из ума эмигрант, а Роман Гуль, интеллигентнейший (как многим казалось) Роман Гуль, влиятельный литературный критик. Рецензия получила широкую известность и вызвала общий аплодисмент – не только там, но и тут, аплодисмент, звучавший как пощечина. Дуэли, впрочем, не произошло. Синявский, повторяю, не был человеком публичным да и жил далеко, хотя на удар умел – еще как умел – отвечать достойно.

Попытаемся разобраться в том, почему таким жестким оказалось решение суда и почему написанная в лагере книга вызвала у коллег столь острую злобу. Ярость спецслужб можно понять – их бесило собственное бессилие: искали-искали автора, но так и не нашли. По-видимому, лишь подлый донос одного из неверных друзей помог распознать Абрама Терца. И конечно, бесил сам этот несообразный псевдоним. Каким образом выходец из дворянской семьи, выпускник Московского университета, интеллигент из интеллигентов, русский из русских, носитель православной фамилии и отчества, тоже православного, мог избрать в качестве псевдонима еврейское имя, к тому же имя одесского вора и налетчика, персонажа блатных песен? А ведь это и в самом деле интересно. Конечно, с точки зрения конспирации Абрам Терц – это, безусловно, находка. Кому придет в голову подозревать в авторстве кабинетного ученого-литературоведа? Но с точки зрения психологии здесь иной сюжет: в который раз оказывается, что человек вовсе не прост, и в душе или в подсознании и в каких-то других, потаенных глубинах спокойного уравновешенного ученого-эрудита может быть скрыт другой персонаж – в данном случае налетчик, и может таиться другая страсть – не только к знаниям и стихам, но и к риску. «Бешенство риска», как написал любимый поэт (и предмет исследования) Андрея Борис Пастернак в стихотворении, посвященном актрисе. Посвященном творчеству вообще, всегда связанному с риском. Да, бешенство риска, да, риск сложить голову «под рукою палача» (как говорится в этом же стихотворении 1957 года, когда полным ходом шла работа над окончанием романа «Доктор Живаго»), да, риск и художественной, и жизненной катастрофы. Но отступать уже нельзя, и потому выбран такой псевдоним, потому принят такой рискованный план – печататься в тамиздате, потому пишутся столь опасные книги.

Но то неподцензурная проза, отвергающая и социалистические порядки, и социалистический реализм, и мертвую систему, мертвую литературу, а «Прогулки с Пушкиным» если что и отвергают, то стереотипы пушкинистики, как, впрочем, и вообще стереотипное мышление; и почему это вызвало такое негодование у людей – совсем не поклонников советской власти? И почему книгу не спасает ни то, что она писалась в лагере, ни то, что отправлялась из лагеря в виде писем жене. А ведь это нечто такое, что, конечно, восхитило бы самого Пушкина, ценившего эпистолярный жанр и посылавшего жене восхитительно-назидательные письма. И всегда помнившего о карантине и Болдинской осени 1830 года. Но кроме писем жене, в сборнике опубликованных пушкинских писем есть письма друзьям и среди них – хорошо известное письмо 1828 года А. С. Соболевскому, где – при помощи одного непечатного слова – сообщается о свидании с Анной Керн, той самой Керн, которой ранее были посвящены бессмертные поэтические строки. По-видимому, Синявский имел в виду именно это письмо, когда в своем тексте позволил себе чуть менее непечатный, но все-таки непозволительный вульгаризм, рассказывая о вероятной встрече Натальи Николаевны с Дантесом. И что это? Разве позволено такое? И ведь Пушкин не предназначал свои письма для печати. Да, конечно, «Прогулки» – рискованная, но и мастерски написанная, весьма увлекательная книга. И требуется немало усилий, чтобы освободиться от магии ее слов (а магия есть), от чары ее мыслей (а чара и в самом деле существует). И этих мыслей очень много. Но общий тон местами намеренно принижен. Свои занятия со студентами РГГУ я нередко начинал с того, что читал вслух отрывок из пушкинского «Путешествия в Арзрум», где говорится о встрече на дороге с арбой, на которой везли тело Грибоедова, убитого в Тегеране. Это – единственный в своем роде некролог, некролог гения о гении, одно из высших достижений русской портретной прозы. Свидетельство той ошеломляющей высоты, и человеческой, и писательской, и интеллектуальной, на которую мог взлететь пушкинский дух даже в путевых заметках. Так вот, Андрей ни в коем случае не хотел изъясняться в своих чувствах к Пушкину так прямодушно, как только что сделал это я, и кроме того, по-видимому, хотел заслонить себя от пушкинских недосягаемых высот собственным рискованным – а может быть, раскованным? – текстом. Но сначала о том, чем он задел чувствительных читателей.

Задело многое, и более всего – одна фраза, одна мысль и единственный эпиграф. Разберем все три прегрешения по порядку.

Вот эта