Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

просто-напросто информационные – небольшие коллажи из обрывков театральных афиш, газетных объявлений, литературных цитат: целый дождь абсолютно не респектабельных, но поразительно заботливых (ни один день рождения не забыт), обдуманно небрежных, умело изящных посланий, посылаемых по московским и далеко не только по московским адресам.

И так длилось много лет, но вдруг прервалось, когда Асаркана в очередной раз – прямо перед летней Олимпиадой 1980 года – упекли в психдиспансер. Такое всегда делалось – и в самой бесцеремонной форме – в дни каких-либо важных событий, с приездом делегаций из страны или из-за границы. Асаркан обычно терпел, но тут сказал себе: хватит, достаточно, благодарю за внимание. И написал в ОВИР заявление на отъезд, тут же получил отказ, переждал и снова написал новое заявление, которым по-детски гордился. Он читал нам это второе заявление, забыть его трудно. Там говорилось вот что: «никакого вреда советской власти я не приносил и не приношу, но пользы от меня советской власти тоже нет никакой, поэтому прошу разрешения на отъезд, чтобы воссоединиться с теткой в Израиле». Никакой тетки в Израиле никогда не существовало, ни в какой Израиль он и не собирался, мечтал об Италии – не зря же выучил итальянский язык, а попал в конце концов в Чикаго, где провел больше двадцати лет, показывая город, влюбивший его в себя, приезжим из России знакомым и незнакомым.

Но как его отпустили? Очень просто: прочитали второе заявление и поставили короткую, в одно слово, уже знакомую нам резолюцию: «псих». А был он человеком замечательного эксцентрического ума и замечательных эксцентрических поступков. Но эксцентрика и эксцентрики у нас на подозрении и не в большой цене. Все это и подобное этому называют другим заграничным брезгливым словом: шизофрения.

Слезы Иофьева

«Профили искусства», книга Иофьева (Моти – Матвея – Моисея), вышла в издательстве «Искусство» в 1965 году, шесть лет спустя после неожиданной гибели автора в автокатастрофе. Он прожил тридцать четыре года, много читал, много писал, но вроде бы и не мечтал подержать в руках собственную книгу. Даже напечатать какую-либо из первоклассных статей удавалось достаточно редко. До марта 1953 года путь к публикациям был, разумеется, наглухо закрыт. Но даже потом, в так называемые оттепельные годы, когда многое – и для многих – решительно переменилось, к его сочинениям так называемые прогрессивные редакторы относились с нескрываемым недоумением. Что это? Для кого это? Кому это нужно сейчас? – слышалось в их раздраженных оценках. Раздражала интонация, лишенная излишних эмоций; раздражал слог, не в меру изысканный, тщательный, неторопливый; более всего раздражал разброс интересов: главные персонажи его постоянных размышлений и немногих работ, ставшие основой книги, – Пушкин, Бунин, Бабанова, Мандельштам (эта работа, к несчастью, пропала), но рядом Вертинский, Шульженко, начинавшая Таня Шмыга (а эта работа, к счастью, позже нашлась) – как такое можно? Как можно мешать высокие жанры и общедоступные? Тогда еще никто не противопоставлял элитарное и масскультное да и слов этих тоже не знали, но культурная элита уже начала возникать и близко к себе Мотю не подпускала. В этот круг не входил ни искусствовед Алексей Гастев, Мотин товарищ, ни драматург Александр Володин, Мотин друг, заступник каких-то фабричных девчонок. Но все это Мотю не задевало, он и не рвался, легко сходился совсем с другими людьми, ценя в них не вкус, но самобытность. И вообще неудачником-изгоем себя не считал. Очень деятельный, очень предприимчивый, бравшийся за любую работу. И никаких жалоб, никаких сетований на оскорбительную несправедливость. Его трудно было представить в слезах: всегда сдержанный, иногда нахмуренный, иногда злой, очень часто веселый. Но однажды я видел его слезы.

Тогда он недолго, на скромной роли рядового внештатного редактора, работал в «Новом мире», там напечатал пару небольших статей и туда принес свой главный прижизненный труд – о парижских новеллах Бунина, об эмигрантской прозе. Все мы помним, чем был «Новый мир» в годы Твардовского, какую имел репутацию и славу. Но литературоведческой сферой руководил Владимир Лакшин, сам университетский филолог, литературовед, автор прогрессивного (осторожно сторонящегося добролюбовских оценок) исследования о драматурге Александре Островском. Для всех нас – Володя, для некоторых – Володька, но для «Нового мира» – главный тактик (стратег, конечно, – сам Твардовский), теоретик и главный интеллектуал. Потом его размажет по стенке Солженицын в своей книге «Бодался теленок с дубом», но пока именно он во многом определяет политику журнала. Получив Мотину пространную работу, он послал ее на рецензию (было такое обыкновение) наиболее авторитетному внешнему рецензенту – Корнею Ивановичу Чуковскому, получил развернутый и восторженный отзыв, сам прочитал рецензированный текст и без колебаний отверг его. «Как это так? – с возмущением говорил Моте Лакшин. – Наш читатель – три миллиона человек, мы ведем разговор о судьбах России, а вы пишете об оборванной любви, и как пишете? Так, как писали когда-то в „Аполлоне“!» Тут, кстати сказать, Лакшин не очень ошибался: журнал «Аполлон» был прочитан Мотей внимательно и с выписками, как он постоянно делал. Но так же внимательно и с выписками в ту же тетрадь были прочитаны работы ленинградских формалистов, исторических оппонентов мирискуснической критики и символистской прозы. Он был эрудит, Матвей Иофьев, не чета всем нам, не чета и Володе Лакшину, что сразу почувствовал Корней Чуковский. Был тут еще и один не оговоренный деликатный аспект: Бунин в ту пору был уже признан как отечественный классик, законный Нобелевский лауреат, но еще полностью не потерял клички-обозначения «эмигрант», кого-то там, наверху, это могло бы смутить, и осторожный Лакшин, знавший, что можно, а что пока нельзя, решил не ставить журнал под удар понапрасну. Обо всем этом мне поведал сам Матвей и, рассказывая, не мог сдержать слезы.

Теперь более подробно о главной контроверзе, многих ставившей в тупик: об одновременном увлечении Вертинским и Мандельштамом.

«Где вы теперь?» – эту песенку Мотя Иофьев, мой старший товарищ студенческих и послестуденческих лет, напевал, когда был в хорошем настроении, но и когда бывал в грустном. Песенка в самом деле и хороша, и грустна, одна из лучших у Вертинского, написанных в эмигрантские годы. Напомним все ее восемь строк:

Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?

Куда исчез ваш китайчонок Ли?..

Вы, кажется, потом любили португальца,

А может быть, с малайцем вы ушли.

В последний раз я видел вас так близко,

В пролеты улиц вас умчал авто.

И снится мне: в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр вам подает манто.

«Лиловый негр», конечно, особенно хорош, но и все восьмистишие – шедевр новейшей стихотворной живописи и новейшего городского романса. Эмигрантская