Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

фраза: «На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую литературу и произвел переполох». Фраза и впрямь, что называется, пикантна. Используем этот старинный и несколько дамский слог, но и признаем, что фраза абсолютно точна и нисколько не лицемерна. Синявский пишет о Пушкине последних лицейских и первых послелицейских лет и сам, как кажется, намеренно использует лицейский тон и даже, подобно Сергею Юрскому в давнем телефильме, выступает в роли литератора-лицеиста.

Вот эта мысль: Синявский много раз пишет о «пустоте» Пушкина, но заметьте, нигде не говорит о пустоте пушкинских стихотворений. Тут у Синявского снижающая метафора, не до конца серьезный оборот, а мысль, напротив, серьезная, серьезнее быть не может. Тут концепция творчества, причем творчества гениального. Пустота Синявского есть изначальная чистота, есть ничем не заполненное предыскусство, бокал для вина или мешок для дичи, говоря по-простому, предельная открытость поэта миру.

И вот этот эпиграф: «Бывало, часто говорю ему: „Ну что, брат Пушкин?“ – „Да так, брат, – отвечает, бывало, – так как-то все…“ Большой оригинал». Н. В. Гоголь. «Ревизор».

Вот каково оскорбление, которое Синявский нанес всему сообществу пушкинистов, сопоставив Пушкина с Хлестаковым, а себя – литературоведа!!! – отождествив с Хлестаковым и написав книгу в манере «да так как-то все», в эссеистической манере. Оскорбление, которое простить нельзя, которое оставить без ответа невозможно. Но тут надо успокоиться и понять, что Хлестаков Синявского не тот жалкий шаркун, шулер и плут, которого играют не очень хорошие современные актеры в современных очень плохих спектаклях. Здесь другая история и театр другой – метафизический, что когда-то, в 1920-х годах, в тяжеловатом историко-бытовом мхатовском «Ревизоре» играл русский гений Михаил Чехов. Примечательно, что в том же сезоне, но на другой сцене Михаил Чехов играл Гамлета, разумеется, прямо не сближая Гамлета и Хлестакова, время сомнительных постмодернистских дерзостей еще не пришло, но расширяя круг художественных ассоциаций. Великие и горестные истины о человеке Михаил Чехов преподносил шутя, сводя роль Хлестакова к потоку блистательно дерзких и бесконечно забавных импровизаций. Совершенно так же, как и Синявский. У Хлестакова Михаила Чехова и у Хлестакова Синявского тот же тихий омут и та же чертовщина, о которых говорилось в начале. И таинственное присутствие мнимых величин, как в новой физике, физике XX века. И волшебная, почти пушкинская и, если угодно, почти набоковская легкость, легкость игры, естественная для актеров 1920-х годов, легкость пера, удивительная для гуманитария 1960-х, неуместная в серьезных книгах. Тем более советских. Поскольку в представлениях многих советских людей все легкое предосудительно и почти преступно. И чревато наказанием, расплатой. Красноречивая подробность: открытый суд приговорил Синявского к семи годам, а в дополнительной закрытой инструкции КГБ (существовали, оказывается, и такие порядки) администрации лагеря предписывалось использовать осужденного «только на тяжелых работах». Что в случае не очень здорового Синявского означало разрешение убить, предварительно подвергнув пыткам, и физическим, и моральным. Предписание было исполнено: в колонии Синявский работал грузчиком.

Тем поразительнее итог: «Прогулки с Пушкиным», «В тени Гоголя», «Голос из хора» – «болдинская осень» Андрея Синявского, длившаяся несколько лет, Болдино в Дубровлагере. В таких диких условиях не побывали ни Сервантес, писавший «Дон Кихота» в алжирской тюрьме, ни Чернышевский, писавший «Что делать?» в Петропавловской крепости, ни тем более Оскар Уайльд, сложивший по себе реквием, полный слез, но так и не узнавший на самом деле, что значит писать «de profundis». А Синявский не плакал, не отчаивался, не проклинал судьбу, он работал. Днем – грузчиком, ночью – писателем, создав к тому же новаторский труд, экзистенциальный по содержанию, эпистолярный по форме. Постараюсь объяснить, что я имею в виду, коснувшись – в самых общих чертах – некоторых проблем филологической науки.

Это было время возвращения к жизни отечественной филологии, когда-то, а именно в 1920-х годах, занимавшей едва ли не первенствующее положение в мире. Тогда правила бал так называемая «формальная школа», представленная несколькими легендарными именами: Ю. Тынянов, Б. Эйхенбаум, В. Шкловский. Очень скоро школа была разгромлена критиками-социологами, литературоведами-марксистами, лидеры отошли в сторону, но уже в новое время, под новым флагом и с новой методологией возникла отчасти родственная формалистам, отчасти вполне оригинальная так называемая Тартуская школа, школа семиотиков, лидером которой был Юрий Лотман. Туда, в этот оазис филологического вольнодумства, но и филологического профессионализма, рвались молодые филологи из обеих столиц, подальше от мнимых ученых, догматиков и дилетантов. Но только не он, не молодой Синявский. Смолоду он стремился не принадлежать ни к какой школе. Да и семиотика ему была совершенно чужда. Принципиальные расхождения с семиотикой касались существа дела. Экзистенциальное литературоведение во главу угла ставило представление о Судьбе, семиотическое литературоведение отдавало главенство Тексту и Стилю. Короче говоря, Лотман и Синявский, две теоретические парадигмы: технология текста и стиля и философия судьбы. Поясню на конкретном примере. И профессиональных пушкинистов, и простых любителей пушкинской поэзии давно волновала загадка так называемой северной любви Пушкина, то есть желание угадать, кому адресованы гениальное посвящение к «Полтаве» и ряд хрестоматийно известных стихотворений. Кто была та, кто оставила пушкинскую любовь без ответа. Было названо несколько имен, было высказано несколько догадок. Потом пришел мудрый и несентиментальный Лотман и сказал: не было никакой безответной любви, не было никакой реальной женщины, просто Пушкину как романтическому поэту надо было писать о такой любви, этого требовал романтический стиль или романтический текст, этого ждала романтическая легенда. Ничего подобного Синявский не мог бы сказать. Не знаю, были ли они знакомы и слышал ли Синявский о версии Лотмана, но он дал ему ответ уже в «Прогулках». Там он назвал заветное женское имя – Татьяна, Татьяна Ларина, онегинская Татьяна, великая пушкинская любовь – но не к реальной женщине, а к поэзии, к своему ремеслу, к судьбе своей, к своей Музе. (Замечу попутно: решив написать свое исследование в письмах, Синявский не мог не думать – и это, по-видимому, поддерживало и вдохновляло его, – что, написав письмо, Татьяна совершила свой самый смелый поступок.)

И что такое пушкинское принятие судьбы – на чем настаивает Синявский, о чем он много пишет? Конечно же, это означает способность стать с ней вровень. И готовность платить не торгуясь высокую плату не за страх («Плата за страх» – был такой фильм с Ивом Монтаном), а за бесстрашие, бесстрашие уникального творчества, бесстрашие одинокого поступка.

Ну вот, и мы кое в чем разобрались. Оказывается, Пушкин Синявского, якобы Пушкин «пустой», на самом деле философ, да и сам Синявский философ, той же крови, что и Платон, один из двух-трех подлинных философов, живших в нашей стране в послесталинское время.

И понятно, почему Синявский мог себя так вести на процессе. Вы не поверите, если я