Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

Ввиду отсутствия ансамбля…

Лагерная частушка

История, которую я расскажу, кажется малоправдоподобной, но она не придумана, произошла на самом деле. Начало 1941 года, семья Гастевых разгромлена, отец, Алексей Капитонович Гастев, пролетарский поэт и создатель Института труда, арестован и тут же расстрелян как близкий Бухарину оппозиционер, мать, хоть и убежденная сталинистка, тоже арестована и брошена в лагерь как жена врага народа, старший брат в армии и через несколько месяцев погибнет на фронте, а на свободе лишь двое: он, Алексей, кончающий 110-ю школу средний брат, и младший брат Юрий, для всех навсегда Юрка, с задатками гениального математика, в прошлом вундеркинд, в будущем диссидент, шумный, очаровательный и всегда молодой человек, недолго работавший в секторе у Левады в Институте конкретной социологии – до тех пор, пока нас всех (я тоже там, но в другом секторе, недолго работал) оттуда не попросили. Но все это впереди, в лукавые брежневские времена, а весной 1941 года братья остались одни, живут впроголодь в опустевшей квартире, откуда вынесено все, что представляет какую-то ценность. И конечно – рояль, настоящий рояль, купленный отцом за бесценок, на котором играла мама. И вот десятиклассник Леша, никогда (запомните это слово: никогда) ничего не боявшийся, подает заявление в суд, где требует (постарайтесь запомнить и это слово), чтобы власти вернули рояль, поскольку по приговору полагалось реквизировать имущество, принадлежавшее отцу, а рояль, как утверждал истец, был подарен лично ему на именины. Не знаю, что произвело большее впечатление – само заявление, не похожее ни на что, или же ссылка на формальное право, еще не забытое старыми прокурорами, или полузабытое слово «рояль», или совсем забытое слово «именины», но какой-то старый прокурор решил дело в пользу истца, рояль возвратили. Правда, играть на нем ни Алексею, ни Юрке не пришлось: в самые первые дни войны обоих арестовали.

В судьбу Леша не верил ни тогда, ни после, он верил – как сын своего отца (а в будущем – и как гегельянец) – в целесообразность устройства мира. И так случилось, что чуть ли не в один день он получил сразу две повестки: одну в военкомат, другую – в прокуратуру. Фронт или лагерь, гибель сразу или через несколько лет, таким был выбор, который был предложен ему да и не только одному ему, а многим сверстникам, школьникам или студентам. Конечно же, выбор сделал не сам он, выбор был сделан прокурором – не старым, который вернул рояль, а молодым, который закатал его на десять лет на лесоповал. Пробыл он там все эти десять лет, от звонка до звонка, а потом освободился по так называемому условию «минус десять», что означало минус десять самых больших городов, куда возвращаться не разрешалось.

О лагере Леша вспоминать не любил, говорил лишь, что постоянно, особенно после работы, по вечерам, испытывал никогда не оставлявшее его чувство голода. Зато любил напевать привезенную из лагеря частушку. Лингвистически она совсем не проста и непечатна лишь наполовину. Вот эта частушка: «Ввиду отсутствия ансамбля /Я буду петь пред вами сам, бля».

Напевая частушку, никогда не терявшийся Алексей отправился в Ленинград и, скрыв это самое «минус десять» и заморочив голову простодушной паспортистке, сумел поступить не куда-нибудь, а в Академию художеств, то есть в художественный институт, на графический факультет, факультет рисунка, обнаружив очевидный дар рисовальщика и даже, некоторое время спустя, написав о рисунке небольшую содержательную книжку. Попутно надо заметить, что никакой склонности к авантюрным поступкам Алексей, в отличие от нашего общего друга, гениального рано погибшего Моти Иофьева (о котором непременно расскажу), никогда не имел, а поступал так, как он поступал, просто в сознании своего права так поступать. Это замечательное свойство, этот замечательный дар да и эти его замечательные поступки отличали Лешу от всех нас, с юных лет проникнутых обескураживающим сознанием своего полнейшего бесправия, притом разного бесправия: бесправия людей с головой, бесправия людей с талантом, бесправия людей с пятым пунктом. Поэтому одни хитрили, другие смирялись, третьи шли напролом. А Леша жил так, как будто все ограничения его не касались, не впадал в отчаяние, не приходил в ярость, не пил водку, не терял, короче говоря, драгоценное время, которое и так было у него отнято. Он делал свое дело. А дел было много, потому что он многое умел и многого хотел добиться.

Учился Алексей в одной группе с Ильей Глазуновым, и, как кажется, они хорошо ладили друг с другом. (Отвлекаясь в сторону, скажу, что потом Глазунов переехал в Москву, жил не очень легко, сотрудничал с разными журналами, в частности с журналом «Театр», где начинал печататься и я и куда немного времени спустя, Алексей написал блистательную статью «О стиле». Там, в журнале, я и увидел Глазунова. Он принес иллюстрации к статье о гастролях знаменитого парижского театра ТНП, театра Жана Вилара. Портретные зарисовки Глазунова были первоклассны – никаких иконообразных ликов, никакого тяготения к простонародному китчу. Особенно ярким получился карандашный портрет великой Марии Казарес; видно было, как художник очарован моделью. Держался художник скромно, даже не очень уверенно и перед уходом вдруг заговорил об авансе. По-видимому, у него не было денег.) Но вернемся к нашим делам. Учили в Академии художеств очень хорошо, но Алексей сумел продержаться всего лишь два с половиной года. Кто-то из приятелей-выпивох малодушно донес, и Алексей получил предписание покинуть Ленинград, «культурную столицу», как тогда говорилось, в течение суток. Сталин уже лежал в мавзолее, но сталинские «минус десять» сохраняли свою полную силу.

Алексей опять не растерялся, уехал в Ригу и там быстро что-то окончил, вернулся в Москву и стал возвращать себе позиции, которые, как он справедливо считал, ему принадлежали. Он стал делать документальные фильмы, стал зарабатывать деньги, женился на красавице Вере, купил и обстроил кооперативную квартиру, раздобыл – вместо рояля – старинные напольные часы, приобрел в комиссионке полное собрание энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, стал членом сразу трех профессиональных союзов – журналистов, художников и кинематографистов – и начал писать свои книги. Сначала о французском художнике Эжене Делакруа, потом об итальянском художнике Леонардо да Винчи. И, соответственно, о Париже – в книге о Делакруа, о Флоренции и Милане – в книге о Леонардо. Города, в которых Алексей никогда не бывал, так же волновали его, как и гениальные художники, которые там жили. И написал он об этом так пластично, так выразительно и с такой полнотой, как будто сам там прожил половину своей жизни.

А познакомился я с ним в Москве весной 1957 года в очереди, очень длинной,