Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

не хватало бродвейской хватки. А верный своим идеологическим установкам Брехт и вовсе почувствовал себя чужим в Америке тех лет, а в годы послевоенного маккартизма попал под подозрение прокоммунистических взглядов и вынужден был в сердцах покинуть Америку, как, впрочем, и Чарльз Чаплин.

Вайль умер в 1950 году, Брехт – в 1956-м, и их обоих пережила легендарная Лотте Ленья, вдова Вайля, актриса Брехта, первая «Дженни-малина» и уникальная исполнительница – в течение многих лет – брехтовско-вайлевских зонгов. Не слишком красивая по голливудским стандартам – не то что Марлен Дитрих, с которой она конкурировала на эстраде, но женщина удивительной судьбы, как многие женщины-эмигрантки 1920–1930-х годов, она была как будто создана для полупения-получитки, владея секретами дьявольски жесткой иронии и ангельской печали.

P. S. В 1933 году Брехт и Вайль, покинув Берлин и оказавшись в Париже, вместе с Баланчиным поставили балет-кантату «Семь смертных грехов мещанина». Потом каждый из них пошел своим путем, но все они оказались за океаном.

Часть IV. Книги. В поисках пропавшего времени

Белинков – Гастев – Синявский – Асаркан – Иофьев – Туровская – Котт

Здесь речь пойдет о писателях и их книгах, так или иначе связанных с предшествующей эпохой. Некоторых из этих людей я хорошо знал, с некоторыми учился в одном институте, ко всем относился с особым чувством, прежде всего потому, что их ничто не сломило – ни тех, кто попал под каток, как Аркадий Белинков, Алексей Гастев, Андрей Синявский или Александр Асаркан, ни тех, кто оказался в опасной близости к репрессивной системе, как Майя Туровская или Матвей Иофьев (о том, каким образом его коснулся ГУЛАГ, я вскользь рассказал в своей «Книге расставаний»). В эту компанию блистательных литературоведов, искусствоведов, театроведов и киноведов, поддержавших падающий авторитет отечественного гуманитарного знания, я помещаю и легендарного польского шекспироведа Яна Котта, чья книга, напечатанная в 1965 году и написанная под впечатлением событий, только недавно отгремевших в Польше и Европе, была давно переведена на русский язык, но лишь недавно, с большим опозданием, была издана и появилась у нас в магазинах.

Метод Белинкова

Больше всего Аркадий Белинков гордился – я это слышал от него по крайней мере дважды – тем, что в совершенстве владел блатной феней, и тем, что изобрел эффективнейший творческий метод. С феней он познакомился, когда, получив два подряд срока, сначала на восемь лет, а потом, не выходя на свободу, и на двадцать пять, провел более двенадцати лет в казахстанских лагерях, начиная с военного 1944 года. А творческий метод заключался в том, чтобы утром, выпив стакан чая, но не приступая к ждавшей его работе, включить радио – отечественное радио, а не какое-нибудь Би-би-си и не бесстрастный голос Анатолия Максимовича Гольдберга, которым заслушивалась вся пробуждавшаяся Россия, а именно наше радио и только наших дикторов, с тем чтобы прослушать все, что в эти утренние часы можно было прослушать: репортаж о трудовых успехах, обнадеживающие вести с полей, увлекательные рассказы об открытиях молодых ученых и под конец, перед тем как перейти к интересным новостям из жизни нашего передового футбола и закончить бодрой сводкой погоды, успеть кратко, но с должной печально-осуждающей интонацией рассказать об ужасах зарубежной капиталистической действительности: там забастовки, а там наводнения, там сошел с рельсов пассажирский поезд, а там в зоопарке пришлось пристрелить редкого бенгальского тигра. Короче говоря, весь этот ежедневный набор или, точнее, весь этот ежедневный вздор, который вбивали в головы еще не вполне проснувшихся радиослушателей и от которого можно было спастись единственным, но вполне доступным способом – выключить осточертевшее радио. А Белинков, бывший зэка Белинков, изысканный ум Белинков, писатель по призванию и литературовед по профессии, автор прогремевшей книги о другом писателе и литературоведе – гениальном и рано сгоревшем Юрии Тынянове, и к тому же автор арестованного юношеского романа «Черновик чувств» (почувствуйте, сколько здесь чисто фонетической игры, в этих двух «ч», и какая неявственная связь с пьесой «Заговор чувств» Юрия Олеши, тем самым Юрием Олешей, который станет персонажем следующей, после тыняновской, его книги); так вот этот самый Белинков это самое радио не выключает, а, наоборот, включает и делает его необходимым для своей писательской работы. Как утренняя зарядка или как утренний крепкий кофе. «Послушаю, – говорил он мне, – и тут же сажусь за письменный стол. Боюсь растерять запал. А кроме того, запоминаю фразеологию – она мне может пригодиться». И в самом деле, филологический вкус и лингвистическое остроумие Белинкова позволяли ему инкорпорировать (говоря современным словом) в свои работы текстовые конструкции радиоязыка и вообще официоза. Прием, родственный тому, который лег в основу так называемого соц-арта. Но у художников соц-арта это был универсальный прием, за пределы его они выйти не могли, как не сумели освободиться от опыта и впечатлений социалистической обыденной жизни. А Белинков использовал официоз как краску в более богатой палитре, и в его текстах присутствует след других, досоветских исторических эпох и других, досоветских риторических традиций. А главное – и это уже моя догадка – официальная лексика в глазах, а точнее – в ушах Белинкова как-то сближалась с блатной феней, как полная несовместимость, как две единственно законченные знаковые системы, но с противоположным смыслом и противоположной судьбой: феню ожидало бессмертие, поскольку это был язык живых людских контактов, и сексуальных, и социальных, а официоз должен был умереть, это был мертвый язык неживой системы, на чем, как я понимаю, и строился если не оптимизм Белинкова (он совсем не был оптимистом), а не угасавшее в нем чувство справедливости, справедливости не сегодня, но обязательно завтра. И если договаривать все до конца – как это обычно и предпочитал делать Аркадий, – то надо постулировать простой закон: мертвый язык неумолимо приведет к смерти породившую его систему. Что, собственно, и произошло в 1991 году, двадцать один год спустя после смерти сорокадевятилетнего Белинкова.

А если антитезу «феня – официоз» несколько продлить, то в сферу наших соображений естественно попадет и фигура Юрия Тынянова, любимого героя Белинкова, и не потому, что Тынянов что-то писал о подцензурном или внецензурном языке, а потому, что он написал «Поручика Киже». Это кафкианская новелла о всевластии бюрократии, первая на русском языке и написанная еще до того, как мир узнал о Кафке. Новелла о всевластии бумаги, всевластии мнимости, о замещении реального человека буквенным обозначением и, соответственно, о замещении языка грубой реальности бюрократическим волапюком, за которым нет никакой реальности, – там ничто, как в экзистенциалистской философии, зеро, как в карточных играх, реникса, как в рассказе чеховского учителя гимназии, пустота, как в названии пелевинского