Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

Впервые я – двенадцатилетним подростком – увидел Аркадия Белинкова в обстоятельствах чрезвычайных. То был октябрь 1941 года, точнее – третья декада октября, некоторое время спустя после 16 октября, дня московской паники, едва не ставшего днем московской катастрофы. И то была пристань волжского города Сызрань, куда пришвартовалась большая баржа с эвакуированными на борту – ленинградцами и москвичами. Баржа долго шла вниз по Волге, ее постоянно то отцепляли, то брали на буксир проходящие пароходы, так что голодные и испуганные пассажиры, ленинградские студенты и московские семьи, ничего не знали, где фронт, что с Москвой, что с Ленинградом, и рассчитывали на российское чудо. Быстро темнело, стоял шум, крик, гам, слышалась мужская ругань и женская истерика, ощущение бестолочи начало всеми овладевать, но в этот момент ситуацию в свои руки взяла нестарая женщина, которую я знал по Москве (она руководила шахматным кружком в городском доме пионеров) и быстро навела порядок. А в стороне, на дебаркадере, не обращая внимания ни на кого и ни на что, стоял молодой человек студенческого возраста и интеллигентного типа и смотрел в небо.

На голове у него была шляпа. Студента в шляпе звали Аркадий, а женщину, что уверенно навела порядок, звали Мирра Наумовна, и то была его мама. Отвлекаясь несколько в сторону, я скажу, что Мирра Наумовна Белинкова принадлежала к тому типу комсомолок 1920-х годов, которых весьма зло описал поэт Ярослав Смеляков в знаменитом стихотворении «Жидовка». Хотя Мирра никогда не держала в руках револьвера, зато всегда умела успокоить и устроить людей, и будущие поклонники поэта Ярослава Смелякова посылали обычно ее туда, где надо было что-то организовать – быстро, умело и толково. Всего на год она пережила своего сына.

Но почему сын носил шляпу? И зачем надел в такой неподходящий момент? На этот вопрос можно дать два ответа. Шляпа была в те годы универсальным знаком интеллигентности, «шляпой» даже называли интеллигента. Было, конечно, еще пенсне, в историко-революционных фильмах пенсне носили предатели-меньшевики, но этот знак был не для широкой публики, тем более что в школах висели портреты Чехова в пенсне, а в театрах – Станиславского в пенсне, а иногда даже Москвина и реже Качалова, отечественных корифеев. А шляпа – это для всех, это всем понятно. Так вот, Аркадий всегда и везде, повторю это – всегда и везде, на воле и в лагере, среди студентов-сокурсников и блатных-солагерников не скрывал, а упрямо поддерживал свой образ – и даже свой облик – российского интеллигента. Поэтому шляпа, но и не только она. Поэтому постоянные дерзкие речевые эскапады. Не только в устной речи, в своих публичных выступлениях – как, например, при обсуждении романа Солженицына «Раковый корпус» (это выступление затем разошлось в самиздате). Но и в своих книгах – по форме академических, по жанру литературоведческих, а по смыслу – глубоко антисоветских. Небезопасной риторикой он наполнял вполне профессиональный текст, он считал это своим писательским долгом. У него, как я думаю, был свой кодекс чести – кодекс чести русского интеллигента, сводившийся к незыблемым императивам: говорить правду, не бояться последствий, не сомневаться в своем праве быть этим самым русским интеллигентом. Поэтому он не простил Ильфу и Петрову, насмешничавшим над Васисуалием Лоханкиным. Поэтому же, не очень последовательно, чуть ли не превратил в своего Васисуалия Лоханкина талантливейшего и несчастнейшего Юрия Олешу, изменившего, как уверил себя Белинков, этому кодексу чести. Книга Белинкова, посвященная Олеше, так и называется: «Сдача и гибель советского интеллигента». Справедливой эту пространную книгу не назовешь. Но она писалась в эпоху, которая надолго, если не навсегда, как казалось, упразднила справедливость.

А другое объяснение, почему московский студент носил шляпу, заключается в том, что Белинков был денди. Всегда и во всем, прежде всего – в костюме. Не то чтобы дорогом – вовсе нет, и его родительская семья, и его собственная семья жили более чем скромно, – но аккуратном. Принимая гостей на даче, в летнюю жару (я чуть подробнее расскажу об этом позднее), он был в пиджаке и галстуке, достаточно модном. А на стене московской квартиры у него висела единственная бесценная вещь – подлинный рисунок Александра Бенуа, лидера «Мира искусства». Мне это говорит о многом. Бенуа, как и Тынянова, интересовало павловское царствование и пушкинская эпоха, это две главные темы его картин, его графики, его знаменитых книжных иллюстраций. И там, в иллюстрациях к «Медному всаднику» и «Пиковой даме», та же, что и у Тынянова, тема призрачности, миража, всеобщей подмены. Эта же тема и у Белинкова. Его же объединял с Тыняновым своеобразный историзм – не марксистский, а мирискуснический, истинная поэзия факта, противостоящая ложной поэзии мифа. Оба они жили в обществе, отравленном мифами, оба боролись с мифами – литературоведческими, как Тынянов, социальными, как Белинков, оба искали и находили красоту по ту сторону мифов. Аркадий, как я предполагаю, находил красоту даже в фене. И в этом тоже давал себя знать его филологический дендизм, как и в излюбленной им ораторской, даже комиссарской риторике, риторике Мирабо, Дантона и особенно Жореса, синтаксическому строю и эмоциональным интонациям которого он следовал в своей письменной речи.

В свое время любимый поэт Белинкова Александр Блок написал знаменитый очерк «Русский денди». В достаточно точных и достаточно презрительных словах Блок описал встречу с начинающим поэтом Валентином Сметаничем. Редкий случай, когда Блок оказался несправедливым. Сметанич стал Стеничем, первоклассным и трудолюбивым переводчиком, он первым перевел на русский язык труднодоступный текст «Улисса», великого джойсовского романа, потом, кстати сказать, участвовал в обновлении либретто великой оперы Чайковского «Пиковая дама» для великой – опять-таки великой – постановки Всеволода Мейерхольда и вместе со всеми участниками этого предприятия погиб – то ли из-за Джойса, то ли из-за Мейерхольда. При этом не переставая выглядеть денди. Сходная судьба и у Белинкова. Денди и Московский литературный институт – куда он поступил в 1939 году; денди и ГУЛАГ – куда он попал в начале 1944 года; денди и тяжелая ежедневная работа, чтобы вернуть отобранные годы, – после освобождения; денди и утренняя порция радиоотравы – чтобы не притупилось перо и не забыть о несвободе, чтобы не наступило расслабление – все последнее время: как все это совместить и нужно ли все это совмещать? Для упрямого Белинкова подобные малодушные вопросы и не возникали.

А впервые я прочитал книгу Белинкова в конце 1950-х годов, когда общество да и всю читающую страну на не очень долгое время охватило страстное желание узнать правду, всю правду о советской истории, какой бы горькой она ни показалась. Достаточно многие советские люди многое