Потусторонние встречи - Вадим Моисеевич Гаевский

сага, уложенная в восемь строк, эмигрантская баллада, напоминающая альбом экзотических марок (португалец, малаец, китайчонок, негр), эмигрантская фильма (используем написание тех лет), построенная на движении, смене кадров и планов, уносящееся авто – все на редкость динамично. Но это кино не черно-белое, а цветное, кино ярких красок. И как всегда у Вертинского, лаконичный и очень точный, насмешливо-восхищенный портрет молодой женщины-эмигрантки. Она же женщина-содержанка, она же прожигательница недолгих лет беззаботной судьбы, она же пленительное видение, подаренное поэту. И как все это близко эмигрантской прозе Бунина. Но как это близко и ресторанной лирике Блока, которого Бунин не любил, но которого боготворил Вертинский (такие цветы расцветали на этой неиссыхающей почве). И как же это далеко от мандельштамовского «Камня».

Правда, тогда, в 1950-х годах, Иофьев мог и не знать ничего о «Воронежских тетрадях», да и страшные московские стихи ему были не совсем известны. В силу разных обстоятельств, в силу классицистского вкуса своего (странного, но так понятного у молодого человека именно тех лет, начинавшего жить в до основания разрушенной, но и продолжающей разрушаться России) все-таки «Камень» был ему особенно дорог и близок. «Я не увижу знаменитой „Федры“» – вроде бы написано специально для него: в ГИТИСе он написал выдающуюся курсовую работу о «Федре» Расина (тоже, к сожалению, пропала), а до ГИТИСа, не попав в институт, целый год работал мебельщиком в любимом Камерном театре. С Алисой Георгиевной Коонен он всю жизнь поддерживал дружеские отношения, а на смерть Александра Яковлевича Таирова откликнулся скорбным, спокойным и безутешным некрологом (впервые напечатанным в посмертной книге).

Заветное стихотворение – «Ахматова» Мандельштама, на близкую тему:

Вполоборота, о, печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос – горький хмель –

Души расковывает недра:

Так – негодующая Федра –

Стояла некогда Рашель.

Другое заветное стихотворение – «Лютеранин», а точнее сказать, заключительное четверостишие из него:

И думал я: витийствовать не надо.

Мы не пророки, даже не предтечи,

Не любим рая, не боимся ада,

И в полдень матовый горим, как свечи.

(В матовый полдень 23 сентября 1959 года в трехстах метрах от Внуковского аэропорта разбился и сгорел самолет, в котором летел Мотя, возвращавшийся из командировки.)

И наконец, может быть, самое заветное стихотворение:

Есть ценностей незыблемая скала

Над скучными ошибками веков.

Неправильно наложена опала

На автора возвышенных стихов.

Все написано какими-то неразрушающимися словами, то ли из бронзы, то ли из мрамора, то ли из камня; стихотворное ваяние, Фидий, Микеланджело, Роден, Модильяни, Мандельштам – неожиданный ряд для петербургского поэта.

Сам Мотя стихов не писал, хотя написал несколько неплохих рассказов, поэтом себя не считал, а стремился быть художественным критиком и профессиональным искусствоведом. И стал им очень рано. Мы все, его коллеги, не только уступали ему в знаниях и мастерстве, мы просто занимались другим делом: учились хорошо писать, чтобы стать литераторами, а не какими-то там «ведами». Я тоже – в их числе. (Недавно я нашел свою институтскую рукопись, имевшую громкий успех, я читал ее на других курсах. Полистал, схватился за голову, принес спички и таз и поджег полуистлевшие страницы. Пространная статья моя – о Ливанове в «Трех сестрах» – вспыхнула и тут же превратилась в пепел. Я знал, что рукописи не горят, но это никак не относилось к моей, полной метафор – я подражал Жироду, но театроведчески невежественной и ничтожной.) Сам Мотя мгновенно овладевал секретами разных жанров, будь то киносценарий, детективный роман или балетное искусство. На балетный спектакль в Большой театр в первый раз привел его я. Танцевала Семенова в «Лебедином озере». Мотя был покорен и очень скоро смог профессионально разбираться в общих проблемах балетного театра. Написал несколько миниатюр (в том числе первый напечатанный у нас отклик на первые выступления молодой Плисецкой), написал развернутую совершенно выдающуюся рецензию на гастроли парижского театра Гранд-опера, напечатанную в журнале «Театр». Тогда зарубежным отделом журнала руководил Борис Зингерман (вот уж кто не чета Лакшину из «Нового мира»), однокурсник Иофьева, ценивший его и ему всячески помогавший. Потом мы вместе составили посмертную книгу «Профили искусства», и Борис написал предисловие к ней, как всегда у него – очень точное, совсем не устаревшее.

Только об одной страшной подробности Мотиной жизни не знал и не догадывался Борис. В течение многих лет каждые полгода некий капитан, а потом и майор Левин приглашал Мотю на явочную квартиру где-то на Арбате. Чтобы поговорить «о том и о сем» и «о сем и о ком». Насколько я знаю, Мотя не оговорил никого, повторяю: никого, но об этих встречах специально сообщалось арестованным Мотиным друзьям – было такое обыкновение у такого рода капитанов и такого рода майоров. После встреч Матвей возвращался совершенно больным, говорил о бегстве из Москвы и думал о самоубийстве.

Довольно долгое время после реальной гибели Моти мы все, его близкие, не раз говорили о том, как он рано ушел, сколь многого он мог бы добиться в наступившее время. Теперь же я так не думаю, хотя, может быть, я и неправ. Не думаю, что Моте было бы комфортно в нынешнее вроде бы свободное время. Время широких концепций и громких слов – в критике и науке. Его карма, его судьба, его предназначение – все было другим: быть свободным в несвободное время, в несвободной культуре. А искал и находил он свободу не там, где ее ищут и находят сейчас, свободу он находил во внутренней дисциплине. Дисциплине слов и порядке слов, дисциплине содержания и формы. В жизни мало чем связанный человек, в творчестве он подчинял себя жестким правилам и нормам. Разрушать незыблемые или даже не очень незыблемые авторитеты не любил, к сенсационности никогда не стремился. Сказалось и тяготение к миниатюрам, к малым формам, неприязнь к большому стилю, который пытался господствовать во всем, не только в архитектуре. Вот лучшие его работы: «„Маленькие трагедии“ Пушкина», но не трагедия «Борис Годунов», «Поздняя новелла Бунина», но не его поздний роман, песенки Вертинского и песенка «Три вальса» Шульженко, но не арии из знаменитых опер в исполнении знаменитых певиц, короткая вариация Нины Чороховой, но не большой спектакль прима-балерины. Его незабываемая статья о Чороховой заканчивается словами, которые приведем и здесь, чтобы закончить главку и о нем, рано ушедшем друге: «Что ж, может быть, этими мгновениями и живет свободный человек, чье вдохновение не находит себе простора».