Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров

— Да кто спорит.

— Она у тебя боговерующая, что ли?

— Кто? Алена?! Да как обычно, пару раз в год на праздники бегает в церковь возле дома.

— Ты и столько не ходишь?

— Да я по работе обычно. Одним словом, верую, конечно, но сам.

— Да… понятно. И я такой. Тоже вот — не верил. Баба Христя — та Зойку с детства учила. Говорит ей: «Если что — ты, внученька, у Бога проси». Заечка ей: «Не знаю, что просить у Бога…» Та в ответ: «Попроси, внученька, чтобы молитва всегда сполнялась». «Ты че, ба?! Какая молитва?!» — «Ну, «Отче наш», например…»

— А что бы ты сейчас просил?

— Ну, дать возможность подмыться, трусы свежие, чтобы, если что, — в морге не краснеть перед санитарами.

— Я серьезно!

— Я тоже. В наших условиях умереть, не обосравшись, — уже достижение.

— Это понятно, а по жизни?

— По жизни… Знаешь, чувак, наверное, чтобы Тонька поняла и простила. Не за баб моих, не за то, что бросил. Поняла — почему. Поняла, как я Зойку люблю. Чтобы зла не держала и душу себе не рвала. Хорошая она баба. Мать преданная — и жена была верная. Это я предал — не вытянул я ее вслед за собой. А не вытянув, поменял на свою новую жизнь, где ей уже не было места. И бросил…

— А я бы за Игорька попросил…

— Это кто?

— Мальчик из первого детдома.

— Если не хочешь — не рассказывай.

— Да там нечего рассказывать толком. Оно где-то под небом сидело и вот только сейчас до сердца упало. Работали от Министерства новогодние утренники по детдомам. Считай, меньше месяца назад. Подрядился в Дед Морозы. Алену взял Снегуркой. Начали работать утренник — детвора визжит от восторга. Они все лето и осень в подвале просидели, еще не отошли толком, от хлопка дверью падают на пол и, как учили, ручками головы закрывают. Отработали здорово, вдохновенно выступили, раздаем подарки от Минвосстановления. Малышня лезет на руки и обниматься. Одна девочка говорит Алене, что та очень красивая. Моя как-то сдерживается, начинает задирать голову и ловить потекшую тушь. И тут меня как током…

— Ну?! Говори…

— Мальчик. Маленький совсем, лет пять. Обнимает за ногу и вдруг обреченно, не надеясь, говорит: «Забери меня».

— И дальше?..

— И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там, рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он — самый добрый и ласковый мальчик в группе — каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня-завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, Судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки — отвернулись в детдоме.

— Марк, я тебе не судья.

— Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…

Глава 4

В полной темноте слышен приглушенный разговор. Голоса прерывает лязг открываемой металлической двери, и в темноту врывается чехарда вспышек ручных фонарей. Видны тени. Сквозь решетку камеры бьют всполохи автоматных очередей, раздается грохот. Лязгает железная дверь. Тени исчезают. Слышен затихающий хрип. Кромешная тьма.

* * *

И вдруг откуда-то сверху звучит слабенький голосок: «Папа! Папочка! Слышишь?! Пойдем домой».

— Что?!

— Это я, папочка. Игорек.

— Боже! Что ты тут делаешь?!

— Детдом разбомбили, я за тобой. Пойдем, папочка.

— А мама?!

— Мамочка потом придет, не волнуйся. Идем, нам пора.

— Эй, ребята… а я?!

— Дядь Яша! Подожди. Совсем чуточку осталось.

Сквозь зарешеченное окно из стеклоблоков начало проглядывать сереющее зимнее небе. На полу крошечной камеры лежало обнаженное окровавленное тело…

Декабрь 2015 — январь 2016. Светлый день Рождества Христова. Луганск, ЛНР

Тень цикады

Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Доктор Димгрич (Дмитрий Григорьевич) — мужчина средних лет.

Фельдшер Бирюкова — молодая женщина.

Лидочка — ее маленькая дочь.

Медсестра Юля — молодая девушка.

Леонид — ветеран СВО, молодой мужчина, ампутант с балаклавой на лице.

Лёра Пластун — ветеран СВО, парень в инвалидной коляске.

Дядь Толя — эвакуированный с белгородского пограничья пожилой мужчина, «афганец».

Тёть Вера — эвакуированная с курского пограничья пожилая женщина в инвалидной коляске.

Первое действие

Сцена первая

Палата реабилитационного центра. Ночь. Леонид спит на многофункциональной медицинской кровати-каталке. На голове его надета белая балаклава. Звучит тревожная музыка. Раздается мощный удар в бубен. Следом — звук громыхающих в жестяной коробке стальных осколков и резкий хлопок бича. Леонид поднимает голову. Появляется доктор Димгрич в жуткой одежде с бубном в руке. Он вновь бьет в бубен и страшно воет. Следом появляется фельдшер Бирюкова в устрашающей одежде с кнутом в руке. Повторяется грохот металла и она резко хлопает бичом. Из-под кровати выползают пациенты реабилитационного центра. Они все пугающе одеты. Леонид окончательно просыпается и, обхватив руками колени, садится на кровати. Вокруг творится какой-то шабаш. Больной испуган и обескуражен. Вновь удар бубна, крик и щелчок кнута. Фигуры принимаются катать кровать Леонида, пытаясь сбросить его на пол. Он держится, вцепившись руками и ногами. Новый удар бубна — и они разом бросаются на Леонида, хватают его и вытягивают его ногу на спинку кровати. Доктор и фельдшер отпиливают ему ступню двуручной пилой. Леонид безуспешно бьется, кричит и теряет сознание. Толпа ликует. Вновь удар бубна, кнута, громыхание осколков. Доктор воет, и толпа выносит огромный протез ноги в рост человека. Леонид приходит в себя, пытается сопротивляться, но на него сверху кладут протез и прибинтовывают его вместе с протезом к кровати бинтами. Он безуспешно бьется, пока вкруг беснуется шабаш, и наконец вновь впадает в беспамятство. Фигуры исчезают.

На сцену выходит медсестра Юля в хирургическом костюме и медицинской шапочке. У нее в