Тень цикады - Глеб Леонидович Бобров

Медсестра Юля. Алкоголь — это база. Медицинский спирт в приоритете. Слезы градом — по умолчанию. И боль, много боли. Столько, сколько сможете растворить в алкоголе. Ночные стоны, фрустрация, тяжкие раздумья, горечь потери — обязательны. Сокрушений: «А вот если бы?!» и «Вот зачем?!» — достаточно от десяти капель, передоза не бывает. Запах душной палаты, мочи и мокрой подушки опционально. Вечный свет ламп, топот санитаров в коридоре, рыдающий сосед по палате — без этого микстура не получится. Мамины молитвы нужны, но не принципиальны — достаточно одной щепотки. Пить зажмурившись, предварительно выдохнув…

Выпивает залпом. Ее передергивает.

Медсестра Юля (посаженым голосом). Не вздрагивая!

Она становится на стул и, словно нащупывая в воздухе пальцами начало мелодии, поет.

Песня № 1

Спит солдатик молодой

На Донбассе под горой,

В сердце дырочка от пули,

Спи, родимый, люли-люли.

Был ты папин,

Был ты мамин,

А теперь

Ты безымянный,

Ни в каких

Не найден списках,

Ни креста, ни обелиска.

Как над юным фараоном,

Нависает над тобой

Только конус террикона,

Молчаливый и родной.

(Текст песни Елены Заславской.)

Сцена вторая

Утро в реабилитационном центре. На выстроенных в ряд стульях сидят Леонид в белой балаклаве на лице и с оригами в руках, напоминающей странную бабочку, и Дядь Толя с жестяной банкой из-под растворимого кофе в ладонях. Лёра и Тёть Вера в инвалидных колясках. Медсестра Юля стоит возле Лёры. У каждого в руках странные предметы. Лёра держит самодельную мягкую игрушку — собаку узнать в ней можно с большим трудом. Возле Тёть Веры стоит странная вышивка на квадратной раме с аппликациями и пришитыми на полотно цветными ленточками, а на ее голове надета офицерская фуражка ВВС СССР с голубым околышем.

Входят Доктор Димгрич и фельдшер Бирюкова.

Доктор Димгрич. Как прошла ночь, товарищи фронтовики?

Дядь Толя (отвечая за всех). Спасибо, Дмитрий Григорьевич! Вашими молитвами…

Дядь Толя поднимает к уху банку из-под растворимого кофе и три раза подряд легонько ее встряхивает, словно маракас. Раздается звук бьющихся о жесть металлических шариков. Леонид узнаёт звук из ночного кошмара и внимательно смотрит на товарища по несчастью.

Доктор Димгрич. Это хорошо. Это просто замечательно! Рад вас видеть всех в здравии и прекрасном расположении духа. Разрешите представить вам фельдшера Бирюкову. Теперь она будет контролировать прохождение вами реабилитационных заданий. Прошу любить и жаловать!

Он поворачивается к Тёть Вере.

Доктор Димгрич. Как ваши успехи, Вера?

Та встает с кресла, обходит его вокруг и садится назад.

Тёть Вера. Хожу нормально, но вот без кресла чувствую как-то себя не так. Неуверенно. Оно мне не для ног, а больше для головы, похоже.

Доктор Димгрич. Закончите ваше батальное полотно — и совсем про кресло забудете.

Он кивает головой Бирюковой и выходит из зала для занятий. Фельдшер внимательно, словно считывая что-то, осматривает каждого пациента по очереди. Последним оказывается Лёра, сидящий к ней ближе всех.

Фельдшер Бирюкова. Итак, Валерий… С позывным «Пластун», так, на секундочку! Мне непонятно отсутствие прогресса в твоем случае. Может, ты мне объяснишь то, чего я не знаю? Поделишься жалобами, замечаниями?

Лёра. Да… жалоба. Димгрич распорядился забрать у меня ходунки, мол, до сортира и койки я как-нибудь и без них доковыляю, а мне тяжело.

Фельдшер Бирюкова. Нет, Валерий. Дмитрий Григорьич тут ни при чем — это мое распоряжение. Встань, пожалуйста.

Парень, опершись руками на подлокотники, с трудом встает.

Фельдшер Бирюкова. Подойди ко мне и не вздумай падать… Юля, подстрахуй его!

Лёра делает четыре неуверенных шага и, пошатываясь, подходит к фельдшеру. Медсестра страхует его сбоку. Бирюкова жестко смотрит ему в глаза.

Фельдшер Бирюкова. Теперь аккуратно поворачивайся и иди назад — в кресло.

Парень разворачивается. Его качает в сторону, фельдшер делает резкое движение, но видя, что тот сохранил равновесие и пошел сам, отступает на шаг назад. Когда Лёра сел, она подходит и становится перед ним.

Фельдшер Бирюкова. Твое реабилитационное задание: семь раз в день проходить максимальное для твоего состояния количество шагов по палате. То есть семь раз до полной усталости. По два раза до завтрака, обеда и ужина и один раз перед сном. И как, получается?

Парень неопределенно поводит плечами.

Фельдшер Бирюкова. Судя по результату — ходим мы только до унитаза и кровати… С собачкой тоже, погляжу, так себе вышло.

Лёра. У меня каждый день лечебная гимнастика и массаж, куда мне еще ходить столько?! Мне бы до следующего сеанса отойти… И потом — я айтишник, иголку-нитки только тут первый раз в жизни в руки взял.

Фельдшер Бирюкова. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Ты же в армии был, знать должен… Я ознакомилась с твоей историей болезни и заключением Дмитрий Григорьича. Физически ты практически здоров. То тебе душу прострелили, а не ноги, понимаешь?

Лёра. Не знаю…

Фельдшер Бирюкова. Расскажи обстоятельства твоего ранения.

Лёра. При всех, что ли?

Бирюкова пожимает плечами.

Фельдшер Бирюкова. Это же коллективная терапия…

История Лёры

Откуда взялись укропы, я не знаю. Мы проверяли лесополку на мины, когда рядом грохнуло, и я увидел, как поляна стремительно летит мне в лицо. Был какой-то звон в голове, а потом он превратился в речь. Иностранную речь. Говорили на каком-то исковерканном украинском и вроде как на польском: «Курва я пердоле», — сложно с чем-то спутать даже контуженному гранатой ВОГа, ударившей в дерево на уровне головы. Это потом мне рассказали. Открыл глаза и увидел, что лежу, а эти двое стояли надо мною. Все плыло перед глазами, я был в каком-то оглушенном состоянии. Посмотрев влево, я увидел Габриэлу. Ей перебило ноги. Она лежала на боку и рычала на укропов. Тот, что поляк, подошел к ней сзади и выстрелил ей в поясницу, в хребет. Она завыла и забилась. Потом он выстрелил мне в ногу, а хохол — в другую и потом еще в правую руку. Они ругались на меня и несколько раз ударили прикладами в пах и в голову. Потом я окончательно потерял сознание. Когда пришел в себя, Габи была еще жива. Она пыталась подползти ко мне на перебитых передних лапах, а задние просто волочились по земле. И делала по двадцать-тридцать сантиметров, стонала, замирала и дальше ползла. Я не мог встать, а подтянуть ее здоровой левой рукой за поводок побоялся. Она умерла в полуметре, не