Просто дыши - Ана Эм

Аврора посмеивается и делает еще глоток из бутылки, потом протягивает ее мне, выгнув бровь. Она смотрит на меня с вызовом, как бы спрашивая, действительно ли я справлюсь со всем этим. Бросаю взгляд на бутылку, потом на Рори, делаю глубокий вдох, и расправлю плечи.

– Вы пришли сюда, чтобы осуждать или помогать?

На удивление, они обе переглядываются, и я просто понимаю, что неприязнь Авроры к Дане несколько уменьшилась. Взять хотя бы то, что они объединились в одну команду, чтобы вычистить гардероб, который я так тщательно собирала годами.

Не щадя мои нежные чувства, они складывают в отдельную кучу все, что мне не по размеру. А это, к слову, одна треть всего гардероба. Некоторые вещи, которые, как я заметила, им нравились, я отдала безвозмездно. Они слишком хороши, чтобы просто продать или еще хуже, выбросить.

Следом с вешалок летит все, что не подходит моей фигуре по фасону или цвету. В итоге мой гардероб опустел на добрую половину, а в зеркало на меня смотрит совсем другой человек.

Это мои вещи, я помню, как покупала их, но…Мне и в голову не приходило, что я могу выглядеть в них так. Девочки собрали этот образ по кусочкам. Сначала Дана убедила меня надеть твидовую юбку с черными колготками. Потом Аврора отрыла водолазку, и мы все посмеялись над отсылкой к Стиву Джобсу. Затем они обе заставили меня влезть в высокие сапоги с квадратным каблуком. И в довершение ко всему меня облачили в тонкий длинный плащ из кожи винного цвета. Контраст с моими голубыми глазами и бледной кожей просто поразительный. Рори сделала его еще ярче, подведя мои глаза черным карандашом, и убрав волосы в высокий хвост.

И вот я смотрю на себя в отражении и совсем не узнаю эту девушку. Может, дело в том, что до этого момента ее и не существовало? У Эден не было лица. Он был безликим художником, а теперь у него начинают проявляться очертания. Интересно, что подумают люди, увидев такую Эден? Смогу ли я вообще стать ею? Стать художницей, что из боли творит искусство? Смогу ли стать ею по-настоящему?

Я никогда раньше не задумывалась о том, кем Эден является для меня. Никогда не думала, что именно она олицетворяет для других. У того, чтобы оставаться в тени, есть свои преимущества. И они очевидны. Ты невидим. Тебе не надо думать о том, что думают о тебе другие, потому что они о тебе и не думают вовсе.

– Я…я никогда не считала себя красивой. – тихо произношу, разглядывая свое отражение. – Объективно говоря.

– Ты не можешь считать себя некрасивой объективно. – отвечает Дана со своего места на пуфе за моей спиной. – Красота в принципе понятие субъективное. Ты же человек искусства и как никто другой должна это знать.

Если красота субъективна, то получается, никто из нас толком не знает, что это такое это самое «красиво». Кто-то называет мои картины красивыми, но некоторые используют слово «уродливые». Причем, иногда это предполагается как комплимент. Мол, это настолько отвратительно, что вызывает эмоции, а значит, может называться настоящим искусством.

– Не бывает некрасивых людей. – продолжает Дана, делая глоток из бутылки. – Только неуверенные в себе и те, у кого мало денег.

Она передает вино Авроре, и та фыркает, принимая его.

– Сказала та, у кого этих денег как у королевской семьи.

– У меня тоже много денег. – вставляю я, обернувшись к ним. – Я купила эту квартиру сама.

– Вот именно. – бросает Рори и поворачивается к Дане. – А что насчет тебя?

– Нет. – отвечает она без колебаний. – Квартиру мне купила мама, но обставила я ее на свои средства. Как и открыла агентство.

Аврора щурится.

– Что насчет наследства и трастовых фондов?

Дана улыбается одним уголком губ и грациозно закидывает ногу на ногу, сложив руки на коленях.

– У тебя нет права осуждать меня за то, что мне дано с рождения. Это, кстати, называется зависть.

Аврора усмехается и качает головой, но Дана еще не закончила.

– И насколько мне известно, у тебя тоже все в порядке с финансами. Сколько там тебе приносит галерея в год? Миллион евро? Больше?

Аврора закатывает глаза и поворачивается к ухмыляющейся Дане.

– Ты же понимаешь, что я буду не соглашаться со всем, что ты говоришь, просто потому что ты мне не нравишься?

– А что будем делать с тем, что ты нравишься мне? – склоняет голову на бок Дана, в ее глазах вспыхивают игривые огоньки, и я впервые замечаю в ней отголосок прежней Даны Эдвардс. Той, что всегда было море по колено.

– Нравлюсь? – брови Рори взлетают вверх. – Я же ударила этого…

Подруга осекается и переводит взгляд на меня, потом снова на Дану и вздыхает:

– Твоего друга.

Дана цокает языком.

– Не ударила. Избила. И как раз поэтому ты нравишься мне еще больше.

Аврора неодобрительно качает головой.

– Ты ненормальная.

Та безразлично пожимает плечами.

– Ну, знаешь, как говорят, рыбак рыбака…

Ее фразу прерывает телефонный звонок. Рори тут же отдает бутылку Дане и выходит из гардеробной. Я снова поворачиваюсь к зеркалу, пытаясь привыкнуть к новому образу. Мне ведь наверное так придется выйти из дома…

– Он не знает, да? – раздается тихий вопрос, и я замираю.

– Нет.

Наши взгляды встречаются в отражении. Ее синий, мой голубой.

– Ты бы ему рассказала?

– Конечно.

– Значит, ты ему доверяешь?

– Доверяла.

Доверяю.

Какая-то часть меня просто знает, что Элиот не стал бы ничего делать с моим секретом.

– У него вчера был день рождения.

– Что? – резко оборачиваюсь к ней.

Дана кивает, поджав губы.

– Мы с ребятами подарили ему твою картину. – продолжает она, смотря мне прямо в глаза. – «Икара». Спроси меня, почему именно эту картину.

Вопрос почти срывается с губ, но я лишь приоткрываю рот. Хочу ли я знать? Не уверена. Та картина…я изобразила свою мать. То, как она постепенно убила в себе личность, сожгла собственные крылья. Тетя рассказывала, какой она была в детстве, до встречи с моим отцом. Рассказывала о том, как она мечтала быть врачом и спасать детей в Африке. Той девочки не стало. Мать не дала ей превратиться в женщину.

Какая-то часть меня понимает, что Дана пытается сказать. Если Элиоту подарили именно эту картину, значит, она по какой-то причине ему понравилась. А зная его, думаю, дело вовсе не в палитре или удачной композиции. Полотно что-то для него значит. Как и любое искусство, которое касается глубинных струн вашего сердца. И я не уверена, что