Разделенный - Брайан Кэтлинг

Бэррэтт обмяк, позволив своей тяжести переместить себя в направлении двери.

— Но, доктор, вы забыли задать важный вопрос.

На лице Бэррэтта появилось такое же выражение несоответствия, как и на комичном лице Николаса.

— Хорошо. Поставил пенни, придётся поставить и фунт. Что это за вопрос?

— На баллы, а не на деньги, — серьезно сказал Николас.

— Да, очень хорошо.

Николас расплылся в лучезарной улыбке.

— Почему мы все покинули великий Ворр и, конечно же, приехали сюда повидаться с вами?

— Ворр…

— Да, я уже рассказывал вам об этом раньше. Лес в Африке, в сердце которого находится райский сад.

— О да, это, — сказал Бэррэтт с раздраженной покорностью.

— Ответ в том, что мы пришли, чтобы попытаться понять, почему вы все такие глупые. — Николас хлопнул в ладоши и встал. Бэррэтт направился к двери. — И защитить от вас древо познания.

Бэррэтт был в коридоре, когда Николас окликнул его.

— Не хотите ли взглянуть на один из его побегов?

Он обернулся, чтобы секунду-другую посмотреть на Николаса, стоявшего в дверном проеме и махавшего несчастным растением в его сторону с тем же застывшим выражением изумленного недоумения на лице. Затем он повернулся спиной и стремительно зашагал по коридору.

Бэррэтт начал замедляться, когда в него просочилось узнавание. Он остановился как вкопанный, когда оно дошло до мозга. Лицо, которое принял Николас, было лицом голливудского комика немого кино Гарри Лэнгдона. Где пациент 126 когда-либо видел его фильмы? Как ему удалось создать такую идеальную копию? Бэррэтт медленно повернулся, чтобы вернуться и спросить его, но вяло остановился при мысли о том, какой ответ он получит.

Все разговоры с Николасом невыносимо раздражали, так как тот постоянно менял ролями обычное соотношение вопросов и ответов, причин и следствий. Конечно, в Бедламе это не было чем-то необычным, но методы Николаса, казалось, были рассчитаны на то, чтобы задеть за живое хорошего доктора. Это выглядело как самодовольное неуважение ко всему, что отстаивал Бэррэтт. Это никогда не было оскорбительным, просто сильно раздражало, особенно когда Бэррэтт изо всех сил старался понять точку зрения Былого. Позапрошлый раз был самым худшим. В попытке углубить общение Бэррэтт заговорил об Уильяме Блейке и попросил Николаса рассказать об одной из картин своего старика, как его называл Былой. Бэррэтт попробовал три разных картины и каждый раз получал одни и те же ответы: «Я не знаю» или «Меня там не было».

Глава Шестая

Гертруда прокралась вперед и открыла вторую дверь, в которую до этого входила только она.

Она проскользнула вдоль стены к старой кухне, решительно сжимая лом потной рукой. Подойдя ближе, она услышала голоса. Она узнала их. Это были Родичи, и они с кем-то разговаривали. Она замедлила шаг и напрягла слух.

— Сиди спокойно, малыш, кровь все еще течет свободно, — сказала Лулува.

Малыш. Слово с лаем пронеслось в голове у Гертруды. Это, должно быть, Ровена! Ее украденный ребенок. Она была у них все это время! Она вернулась! Она была у них! Сердце Гертруды пропустило три удара, а на четвертый ударилось о ребра.

Кровь, услышала она следующим, как будто из другого предложения, из другой вселенной. Ее сердце поглотило мозг, и адреналин взревел в крови. Она бросилась в кухню. Сет встал перед ней, чтобы замедлить ее бег, обнял и повернул вокруг своей оси, как драматичный и страстный танцор. Больше никто не двинулся с места. Она восстановила положение и увидела, что Лулува обмазывает лицо сидящей фигуры, которую она с любовью держала в своих крепких коричневых руках. Это была не Ровена. Когда окровавленную ткань убрали, фигура повернулась к ней и заговорила.

— Привет, Гертруда. Ты пропустила мою казнь, поэтому я решил прийти на твою. — Измаил одарил ее болезненной улыбкой, и она испытала шок, увидев его живым и снова с одним глазом. Другой был выбит, изуродованная глазница пуста, и по ней тонкой струйкой текла кровь. Его слова, в конце концов, затмили его внешность, и она увидела изящный черный пистолет, болтающийся на конце его руки.

В горе от разочарования она не услышала собственных слов:

— Измаил… как…

— С помощью старого друга, настоящего друга.

Лулува все еще держала руку на его плече. Она смотрела на Гертруду с выражением, которое впервые показалось ей злобным и обвиняющим, хотя Гертруда знала, что у бакелитов[5] есть только один определенный набор движений лица. Лулува отвела взгляд и продолжила обрабатывать рану на лице своего пациента, говоря так, словно обращалась к самой ране.

— Измаил вернулся домой.

— Это не его дом, ему здесь не место.

— Ты уверена? — спросил Измаил, поднимая руку и направляя узкий покачивающийся пистолет в сердце Гертруды.

— Измаил останется с нами до тех пор, пока люди не перестанут его искать, — сказал Сет у нее за спиной. И вот это точно было впервые. Когда-то она присоединилась к ним и заявила о своем отделении от остального человечества. Сейчас она почувствовала холод и ужас; ее жизнь окутало липкое отчуждение.

— Я не одна из вас, — еле слышно прошептала она.

— Это не то, что говорят они, — сказал Измаил с дрожащем увещеванием в голосе. — Они говорят, что мы брат и сестра, ты и я. Оба созданы с их помощью в этом самом доме.

Гертруда зажала уши руками, но его голос все равно донесся до нее.

— Брат и сестра, возможно от разных матерей. Но один и тот же неизвестный отец. Брат и сестра трахались как кролики. Это делает нашего отпрыска особенным, тебе не кажется?

Она проигнорировала пистолет и бросилась на Измаила, выбив его из кресла и из рук Лулувы.

— Ты чудовище, — закричала она, — мерзкое чудовище! Не смей так говорить о Ровене. Она никогда не была твоей дочерью!

Она нацелилась на его глаз. Пистолет заскользил по полу, ударился о плинтус и выстрелил, пуля прошла сквозь стену. Они оба покатились, яростно сцепившись, нанося удары и визжа, врезались в лодыжки Лулувы и повалили ее, пронзительно свистящую, на себя. Они заскользили по полу, Измаил прикрывал рукой глаз и пытался пнуть Гертруду. Молотящие конечности Лулувы мешали им. Сет бросился на них и со всей своей устрашающей силой попытался оттащить Гертруду в сторону. Раздался болезненный приглушенный звук, и она взвыла от боли, когда он вывихнул ей левую ногу. Аклия тоже попытался схватить часть извивающейся массы. Внезапно все Родичи перестали двигаться,