Разделенный - Брайан Кэтлинг

Измаил участвовали. Вот как это работает, чувак. — Вирт перестал изображать подобострастие и теперь демонстрировал свою истинную неразбавленную цель. — Это единственный способ заставить этих уродов вылезти из кроватей и рубить дрова.

Флейшер лишился дара речи: ему было предложено решение, которого он так страстно желал, но оно включало в себя такой уровень моральной развращенности, о котором он никогда раньше не подозревал. Дилемма была огромной, и он чувствовал себя в ней очень одиноким. Пока до него снова не дошел механизм очевидного.

— Если бы вы стали надзирателем, сержант Вирт, вы бы помогли нам в этом вопросе?

— Конечно. Само собой разумеется, именно это я и сделаю.

— Тогда, я думаю, мы могли бы что-нибудь придумать, — сказал Флейшер.

— У меня даже есть несколько собственных идей, — сказал взволнованный Вирт.

— Каких? — спросил осторожный Флейшер.

— Большая часть бизнеса, не связанного с больницей, поступает из баров и борделей в Скиле и в старом городе. Ну, если бы мы основали собственный дом свиданий, мы могли бы заниматься детьми напрямую, а также зарабатывать несколько сиклей на стороне. Найти девушек не составит труда, Амади могла бы помочь нам собрать их. — Он сжал бедро женщины, она подняла глаза и улыбнулась странной кривой улыбкой, невинной, как у ребенка, и понимающей, как у вечной куртизанки. — Или, может быть, ты мог бы посоветоваться с этим старым грязным ублюдком в твоей гильдии? — Вирт усмехнулся.

— Кого ты имеешь в виду?

— Старого жирного ублюдка, который, наверное, перепробовал всех шлюх отсюда и до Килиманджаро.

— Креспка, — покорно согласился Флейшер. Он никогда не нравился Людвику Максимилиану Креспка. Тиран старой школы считал его выскочкой и сопливым юнцом. Влияние Креспка в Гильдии лесопромышленников было огромным. Он едва одобрил план Флейшера по возвращению лимбоя, и, когда это было сделано, пожаловался на высокую цену жизней, хотя все знали, что его не заботило ничего, кроме собственного богатства и личных удовольствий, о которых ходили легенды. Откровенное заявление Вирта свидетельствовало о том, что он знал об испорченности старика, и Флейшеру понравились тон и горячность этого неуважения. Конечно, было нелепо даже думать о том, чтобы консультироваться с Креспка по таким вопросам, но это открывало другие возможности получения преимуществ и будущих рычагов воздействия, которые стоило рассмотреть.

Они поговорили еще минут двадцать или около того, и Флейшер все больше убеждался в необходимости обойти несколько законов, чтобы получить то, чего хотят все. Возможно, Вирт действительно подходил для этой работы, если бы ему можно было доверить работать под руководством и контролем Флейшера. Возможно, в его идее о собственном борделе даже есть какой-то смысл. При правильном руководстве это может оказаться полезным и прибыльным занятием, о котором стоит знать лишь немногим избранным. Флейшер может даже завоевать расположение Креспка или добиться чего-то от него и в конце концов привлечь его на свою сторону. Он мог бы оказаться гораздо более могущественным союзником, чем когда-либо был Квентин Талбот.

Флейшер закончил встречу с Виртом и Амади и попросил их вернуться после того, как он наведет кое-какие справки. Теперь его планирование было сосредоточено на механизме очевидного, и он размышлял о том, кого он знает в больнице и как ему убедить их тайно вынести необходимый материал.

Глава Четвертая

Царапанье в окно было не слышно из-за шторма, который сотрясал створки и зубы массивной двери в толще каменного рта. Это был тонкое царапанье костью, похожее на звук давно засохшей ветки, упавшей на ветру. Штормы, которые налетали на это побережье и пересекали его, были известны своей силой. Как и их печально известные отголоски, доносившиеся из Ворра. Причудливые климатические условия, вызванные огромной площадью испарения и возвышающейся над лесом изломанной горой, подхватывали приближающийся морской шторм, когда тот жаловался в глубине материка, и закручивали его в свой собственный водоворот, часто отправляя обратно в бурлящее море. Эти шторма, проносящиеся над Эссенвальдом, потрясали город до самых корней, вызывая стремительные ветра, который хватали крыши и все незакрепленные предметы, чтобы подбросить их в рваные небеса. Иногда на шпилях собора дрожали огни Святого Эльма, которые перебрасывали острые искры с одного шпиля на другой. Никто не осмеливался войти внутрь храма в такое время. Шаровая молния появлялась и металась по проходам и нефам, пугая христиан, укрывшихся в его тени. В конце концов, шторм утихал посреди океана, где обрушивался неожиданным холодным дождем.

Кармелла и Модеста уже три дня не выходили из дома. Как и все остальные жители одинокой деревни. Они опасались за свою жизнь, почти незащищенные от такого буйства природы. Этот шторм вышел далеко за рамки сезонных дождей и был слишком сильным, чтобы несколько оставшихся деревень попытались набрать драгоценной воды в свои колодцы и цистерны. Когда прояснилось и солнце уставилось на мир через желтое небо, ставни открылись навстречу дождливому утру, где огромные лужи мигали под последними каплями дождя.

Кармелла открыла запертую на засов, насквозь промокшую дверь, всем своим весом преодолевая ее распухшее сопротивление. В воздухе приятно пахло, и она вышла навстречу поднимающейся температуре, оставив дом открытым для воздуха. Все запахи земли поднялись, обонятельный калейдоскоп запульсировал в мозгу первобытных рептилий. Самых сильных из ее животных во внутреннем дворе, которые также громко выражали свою радость по поводу свежего дня. Модеста все еще спала, когда Кармелла совершала кругосветное путешествие по своим владениям. Редкий оптимизм согрел ее мышцы, когда она встала и увидела прочность своей части мира. Было слышно, как жители деревни распахивают двери, впуская тепло и аромат моря в свои душные комнаты. Она завершила круг и вернулась к своей двери, переступила порог и невольно вскрикнула.

Такая юношеская реакция выходила за рамки ее многолетнего опыта. Все эти отношения с мертвыми и умирающими. Все это общение с другим миром и его странными обитателями. То, что заставило ее замереть на месте и крикнуть, было чем-то другим, чем-то вне времени и смысла. Невозможностью иного рода.

— Он придет, чтобы вести вас, — сказали голоса, — вы должны следовать выбранному серафимом пути без вопросов и колебаний. Его тишина и присутствие укажут вам путь в рай.

Голос сотрясал дрожащую спальню Кармеллы, в то время как та лежала ниц перед его величием, а пегая Модеста стояла прямо, улыбаясь, и глаза ее сияли радостью.

— Ждите серафима, готовьтесь к его приходу. Мы никогда больше не будем с вами разговаривать.

И каждый день Кармелла смотрела на извилистую дорожку, которая вела к ее дому, и каждую ночь не сводила глаз с темной двери, в то время как