Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Камушек? Маришка бы камушек таких размеров сюда не дотащила. Смотри, он по пояс тебе, да и я, каких бы богатырских кровей ни был, камень этот тоже бы не поднял. Это что-то другое.

— Тогда картошка какая иностранная или репа. Раз в земле нашел.

— Репа… чего мелешь? А, шутки опять шутишь, — отмахнулся я. — Я, вообще-то, не к тебе. Есть у вас знахарка?

— А знахарка тебе зачем? Ты ведь сам борец с колдовством.

— Ну или не знаю, мудрец какой? Кто-нибудь есть умудренный опытом жизненным, на все вопросы ответ имеющий? У нас в Солнцеграде всегда был такой, чтоб за советами к нему обращаться.

— То, что у вас есть, не значит, что и у нас должен быть, — уколола она меня.

— Как это? Они ж везде бывают! В каждом городе и деревне. И у вас должен быть мудрый старик с бровями густыми и посохом. Или старуха скрюченная.

— Да не бывают они везде. Где-то, может, и бывают. А где-то не бывают. Ты Серему спроси. — Староста кивнула на умалишенного. — Он у нас точно умудрен опытом.

Услышавшие наш разговор рассмеялись. Серема тем временем что-то серьезное с подсолнухом обсуждал. На миг мелькнула у меня мысль объявить смердам, с кем они разговаривают. Всех на колени, да и отхлестать плетью. Да вот житья потом мне не будет. Станут в ряд выстраиваться, только на горизонте седую макушку мою завидят. А еще хуже, коль с дарами начнут захаживать на участок мой. Нет-нетушки.

— Ну, хорошо, люди добрые… — процедил я. — Смейтесь. Ноги моей здесь…

— Да стой ты, — залепетала Марфа, мигом переменившись. — Вон там, — указала на избу, — травница наша живет. Шушей звать.

— Будьте здоровы, — пробурчал я и повел обоз к травнице.

Та вышла из дому и тоже закружила возле моей находки, что-то шепча себе под нос, принюхиваясь. Странная была, и пахло от нее резко, всеми зельями разом.

— Это что-то… это что-то… Хм. — Замерла. Побежала в избу, вернулась с молоточком, постучала, собрала в бутылек серый песочек от находки, показала мне. — Изучу. Пока ничего не могу сказать.

Прежде чем уйти, остановилась, уставилась в мои глаза.

— Усталый ты какой-то… кем бы ты ни был.

— Работаю каждый день. С утра до ночи.

— Нет. Ты весь какой-то судьбою битый. Руку покажи-кась.

Я с недоверием протянул руку ладонью кверху.

— Хм… да уж, да уж.

— Так ты провидица?

— Не-а. Они коль и есть, то будущее видют.

— А ты?

— А я общий рисунок понимать могу.

— Чего рисунок?

— Годов всех твоих.

Я сам посмотрел на все линии на ладони, и так и сяк — черточки да треугольники, мозоли да тертости, шрамы да…

— Тяжелый он у тебя. Рисунок.

— Это как?

— Бед всяких полон. Ударов судьбы. Такой руки никогда не видывала. Коль столько пережил, силен, значит, не только телом, но и духом.

— Силен, — без ложной скромности сообщил я.

А вот смерть Лизоньки почти поломала. Чтоб в горе не утонуть, объявил я войну всему колдовству, что на землях моих осталось. А потом еще и нового врага подыскал для военного похода и отвлечения мыслей.

— Но ты смертный. Помни об этом и о том, что силушки твои не бесконечны.

— Да все уже, бабка. — Я залез на обоз. — Свое отвоевал. Не будет у меня в жизни никаких перипетий. Теперь только я и дом мой.

— Ах не скажи, не скажи, — улыбнулась она беззубой улыбкой. Я отвернулся и направил Маришку в лес. — Я ведь сказала, я вижу всю картину. Вот ты себя Бурею зовешь, а на руке другое имя написано.

Я хотел спросить какое, но не стал. Конечно же, если там и написано, то мое имя — имя царя — Владислав. Но назвала она другое:

— Вереск. Ждет твое сердце, и без того израненное, укол, и не один.

Вереск? Я развернулся, но ее уже не было на крыльце. Вереск. Так меня назвали при рождении. Неужто знает она меня? Иль колдовство все это? А ведь, по добру, было бы верно сообщить в Солнцеград о бабе подозрительной. Может, она и не промышляет колдовством, но что-то с ней не так.

Вереск.

Отец хотел дать хорошее звонкое имя, но родился я слабенький. Считалось, что умру, и было бы хорошо уже о следующем ребенке задуматься. Но и мать моя тоже умирала, не оправившись после тяжелых родов, и перед смертью сказала: какое бы имя мне ни дали в будущем, сейчас меня, как и растение, что, сколько ни топчи, продолжит расти, будут звать Вереском.

Отец согласился. Многих лекарей привозил он со всего света — показать сына хворого. Каждый пробовал свое: зелья, заговоры, руны, обряды. Ничего не сработало. Тогда какой-то восточный мудрец сказал, что имя у меня неправильное. Не слыхал он такого имени, хоть и повидал мир. Отец чуть было не лишил его головы. А я, как верескова трава, продолжал держаться за жизнь и пускал в нее корни, все глубже и глубже, пока не окреп. Мог и Вереском остаться, но после первого году стало понятно, что дух во мне больно могучий. Силе моей проснувшейся и нраву бойкому нужно было имя под стать. Вернул отец восточного мудреца и сказал, что теперче сын готов к нормальному имени, и поведал мудрец, что сотни лет народы наши воевали, пока не пришел с земли русской богатырь. Войне он предпочел мир и остался в краях тех оба народа оберегать. И звали его Владиславом.

Вереск — трава неправильная, но сильная, растет там, где другие не растут. Чем не я? Вереск — трава полезная, и я тоже много полезного для народа сделал. Вереск — трава упрямая: растопчешь — снова вырастет. Да и я всяку войну до победного конца доводил, даже уступая в количестве заточенной стали. Вереск — трава красивая, ну тут уж ладно. Может, и был я когда-то красив, да морщинами и шрамами покрылось лицо.

Эх. Не знаю, но Вереском я был лишь год от роду, а потом Владиславом стал. После успехов на поле брани добавилось к имени Непобедимый. Буря. А теперь и не знаю кто.

Слез с обоза, извинился перед Маришкой за то, что на старости лет заставил два валуна — и себя и этот — тащить. И повел не спеша за уздечку.

Глава 4. Кости да хруст

Поработал на славу. Застелил с четверть будущего дома покрытием дубовым: и красиво, и крепко. У нас вообще много