Буря и чудной отряд - Ислам Иманалиевич Ханипаев

— Это хорошо. А еще хочу узнать о деревушке вашей.

— А чего тут знавать? — спросил он, высунув голову, и опять спрятался.

— Чем живете-дышите?

— Дышим воздухом.

— А чего интересного случилось в последний год?

— Ничегошеньки. Совсем.

— А может, кто интересный живет?

— А кто тебе, мужик, интересным показаться может?

Я пожал плечами. И вправду. Никто, наверное. Обычно, в такие места заявляясь, мои люди первым делом любителей в колдовство поиграться находили и в зависимости от прегрешения решали, голову с плеч или отрубить чего в воспитательных целях.

— Ну, может, обижает кто-нибудь вас?

— А кто нас обидит-то? — Он вылез с бутылью, грохнул на стол, откупорил и наполнил мою кружку. — Царские войска всех обидчиков разогнали на многие версты. Давно разбойников не было.

— А нечисть? — Я отхлебнул. Напиток оказался забористый. Опустошил кружку одним глотком.

— М-м-м… не-а. Нету такого.

— Колдовство?

— Какое? — спросил он и взглянул удивленно на кружку. — Темное? Светлое?

— Любое, — резанул я. — Любое колдовство темное.

— Знаешь, мужик, я могу ошибаться. — Он наполнил кружку еще раз. — Но всякая нечисть — колдовская отродь. Но не всякая колдовская отродь — обязательно нечисть. Так говаривала нам с братьями бабка, и, думается, правда это.

— Меча не было на твою бабку, — ответил я.

— Нашелся, — пожал он плечами.

Я долго смотрел на него, а потом спросил:

— Кто у вас Хвойной заправляет? Кто староста?

— Официальный? — спросил женский голос. Я оглянулся, щурясь от солнца. — Есть. И вы, по всей видимости, собирались его убить.

— Серему-то? — удивился харчевник, глядя на меня. — Деда?

— Клевета. Уж больно дерзкий старичок. Уму-разуму поучить стоит. Так это он староста? — Я прищурился, чтобы разглядеть ответившую.

— Был, пока разум его не покинул. — Женщина легким шагом подошла ко мне, приподняла бессовестно платье, села на прилавок рядом и закинула ногу на ногу. Тоже изучила меня взглядом, но таким, от которого как-то не по себе стало. В царстве моем ни одна женщина не позволяла себя взглядов в мою сторону таких. Никаких не позволяла, ни до Лизоньки моей, а после нее уж тем более. А эта еще и ухмыльнулась. — Ну и кто вы будете, гость? Воин какой прославленный?

— Почему сразу воин? Крестьянин я, может, обычный.

— Норов у вас бойкий. Такой, будто все вам с чего-то должны. Крестьяне не такие. Их норов работенка благородная успокоит. Петя, налей и мне, пожалуйста. Моего.

— Сейчас! — оживился харчевник.

Она подождала моего ответа, но я промолчал.

— Стало быть, воин. Такие к нам иногда заглядывают. Дерзкие, гордые. Показывают в доказательство царские… штучки, — сказала она с пренебрежением. — А потом требуют еды, питья да ночлег. За старания свои во благо земли родной. — Она вынула невесть откуда мою старую накидку с гербом царским, в обозе оставленную.

— Заслуженно требуют, — ответил я и выхватил накидку из ее рук.

— Ага! Значит, все-таки воин! Своих защищаешь. Богатырь, небось, какой?

— Не-а. Простой мужик.

— Да… — Она придвинулась ко мне, оценила, цокнула языком. — Правда, староват.

— Староват? Да как… — вспыхнул было я, а она уже ухватила меня за руку, вывернула ладонью кверху, подставила под солнце, прошлась своими пальцами и кивнула. — Но руки такие… срединные.

— Это как?

— Подозрительно. — Она подняла на меня глаза. — Вот как.

Харчевник вернулся с зеленым напитком. Я выдернул руку.

— Ваша брага.

— Спасибо. — Она испила. — Это значит, ни туда ни сюда. Широкие плечи, крепкие бедра, прости за эту подробность, ровная спина. Не выглядишь как тот, кто работу обычную делал всю жизнь, на обратного тоже не похож. Изнеженного боярина или царька.

— Какого царька?

Неужто здешние мнения такого обо мне? Владислав Непобедимый изнеженным у них считается? Ничего эта женщина обо мне не знает!

— Любого, — отмахнулась она и испила еще. — Все на одно лицо. Думается, ты у нас бывший царский воин. Богатырских все же кровей. Удалец, что меч из ножен вынимает при виде зла великого и люд простой защитить готов от угрозы всякой. Так?

Я взвесил услышанное и кивнул. А чего? Ходит сказ о том, что в роду нашем когда-то были богатыри, хоть ныне и перевелись. Порой смотрю на себя в отражении и думаю: может, да. А может, и нет. Силушки у меня за пятерых, и нрав соответствует сказаниям. Царь-богатырь. Многие враги так и называли.

— Идем, покажу земли, которыми управляю, — она легко спрыгнула с прилавка.

— Ты?!

— Дык я ж сразу спросила, тебе нужен официальный староста или всамделишный? Есть дед Серема, а есть я. Он у нас староста по указу, а я делами настоящими заправляю.

Мы вышли из харчевни и вновь оказались на сходбище. Народ начинать дела свои повседневные не решался. Стояли кто где. Смотрели на меня без одобрения, а лучше бы побаивались. Еще вчера царем их был! Эх, простолюд…

Прошли рядом с крыльцом, где на прогнившем табурете уселся сумасшедший Серема. Проводил меня зырком своим, будто обещая поквитаться.

— Чего это с ним приключилось? — кивнул я на него. — От старости иль…

— Иль, — перебила она меня. — Было у Серемы нашего пять сыновей. Все крепкие молодцы. Для Хвойного опорой служили, даже младший, которому и пятнадцати не было.

— Так и думал, что нечисто тут у вас. Оно и понятно, на границе с колдовскими отродьями жить…

— В каком смысле?

— А кто виной? Вряд ли хворь какая. Вижу, целы деды да бабы. Великанов в этих землях мы истребили, и всех ведьм тоже. Их черепа в мо… — Я осекся. Едва не проговорился. — В палате воинской славы расставлены в Солнцеграде. Своими глазами видел. И насколько мне известно, на этих землях серьезной угрозы для вас не осталось. Но коль погибли молодцы, значит, что-то вернулось…

Горстка жителей запряталась меж хибарами, когда мы поравнялись с ними. Да чего они боятся-то? Хоть я и в одежде простой, а видом благородство и отвагу всегда внушал.

— Под царские знамена ушли. Воевать с людом всяким. Таким же, как мы, но другим немного.

— И чего, все погибли?

— Все.

Запустил пятерню в седую бороду. Почесал. Подумал.

— Дык, не могли все. Указ был царский: коль трое в семье умрут — остальных вертать обратно. К матерям.

— А кто ж заставит их вернуться? — Она посмотрела как на глупца. — Серема с женой хорошо воспитали их. А теперь их не стало. Жена с горя померла, а Серема… вот. Всякого незнакомого за супостата принимает. Считает, что война продолжается по сей день, придут враги рано или поздно, и тогда-то он отдаст душу вслед за сыновьями, за царя великого. Он и сам говаривает, что не умирает еще только потому, что стыдно будет