Любимая таю императора - Вера Ривер

— Вы обезвожены, госпожа. После такой ночи... — она деликатно кашляет. — Нужно больше пить горячей воды. С имбирем. И медом. Я прикажу приготовить.

Обезвожена. Да. Конечно. Не "ты не Нана", а "ты обезвожена".

Она начинает одевать меня. Сначала тонкое нижнее белье — хлопок, но такой мягкий, что кажется шелком. Потом нагадзюбан — на этот раз бледно-розовый, как внутренность раковины. На спине вышита маленькая улитка. Почему улитка? У богатых свои причуды.

Поднимает мою руку, чтобы продеть в рукав. Замирает.

— Откуда это? — спрашивает, глядя на синяк на плече. Фиолетовый, с желтой каймой. След от палки госпожи Мурасаки. Вчерашний, но кажется, прошла вечность.

— Веселилась, — говорю небрежно. Как сказала бы настоящая таю. — Знаешь, как бывает.

Служанка поджимает губы. Неодобрительно, но молча. Видимо, Нана часто приходит с синяками. От веселья. Или от чего похуже.

Кимоно — серое, домашнее, но все равно дорогое. Шелк струится, как вода. На подоле вышитые камелии. Белые. Считаю семь цветков. Восьмой недошит, только контур. Почему? Лень вышивальщицы? Или специально для асимметрии?

Оби простой, узкий. Служанка завязывает его быстро, привычно. Не так туго, как вчера госпожа Мурасаки. Можно дышать. Почти свободно.

— Госпожа Мори ждет в Зеленой чайной комнате, — говорит служанка, поправляя воротник. — Она... не в духе.

В голосе предупреждение. Или сочувствие?

Ведет меня по другой галерее. Эта длиннее. Темнее. Окна выходят на северную сторону сада, где растут только сосны и папоротники. Тени густые, даже утром. Пахнет мхом и сыростью. И чем-то еще. Ладан? Но не похоронный. Другой. Дорогой. Сандаловый.

В конце галереи дверь. Не сёдзи. Настоящая деревянная дверь. Тяжелая. С железными скобами. Как в крепости. Или в тюрьме.

Служанка стучит. Три раза. Пауза. Еще два. Код?

— Войдите, — голос изнутри. Низкий, хрипловатый. Женский, но в нем есть что-то мужское. Властное.

Служанка открывает дверь, кланяется и исчезает. Я остаюсь одна.

Комната... странная. Не японская. Стены обиты зеленым шелком — отсюда название. Но шелк местами потемнел, как будто от дыма. Или от времени. На стенах — картины. Не японские пейзажи. Что-то европейское. Корабли в бурном море. Женщина с отрубленной головой в руках. Странный выбор для чайной комнаты.

Посередине — низкий столик. Черный лак. На нем — чайник. Чашки. Но не для чайной церемонии. Больше. Одна чашка надтреснута — тонкая линия от края до середины.

У столика — женщина.

Первое, что вижу — шрам. Огромный. От левого виска через всю щеку до подбородка. Не просто шрам — как будто кто-то вырезал кусок лица и небрежно зашил. Края неровные, бугристые.

Но странное дело — шрам не уродует её. Наоборот. Делает красоту острее. Опаснее. Как трещина на прекрасной вазе делает её уникальной.

Волосы — все еще черные, только у висков седые пряди. Собраны просто, без украшений. Кимоно темно-зеленое, почти черное. Никаких узоров. Как траур. Или как униформа.

Глаза... В глазах — холодный ум. И ярость. Контролируемая, но готовая вырваться.

— Садись, — говорит она. Не предлагает. Приказывает.

Сажусь. На подушке вышит дракон. Зеленый. С красными глазами. Как у того существа... Нет. Не думать.

Госпожа Мори наливает чай. Движения точные, экономные. Как у человека, привыкшего не тратить силы зря. На правой руке не хватает части безымянного пальца. Старая травма. Как и шрам?

— Ты представляешь, — начинает она, не глядя на меня, — что я пережила этой ночью?

Молчу. Что тут скажешь?

— Три человека прибежали сообщить, что видели тебя. В нижнем квартале. С каким-то мужчиной. В дешевом борделе, где даже крысы стесняются жить.

Ставит чашку. Фарфор звенит о лак. Резко. Как пощечина.

— Перед поездкой в столицу. Перед встречей с министром. Перед тем, как весь клан Огуро поставил на тебя свою репутацию.

Огуро. Запомнить. Важный клан. Спонсоры.

— Ты хоть понимаешь, что натворила?

Поднимает глаза. В них не просто ярость. Разочарование. Усталость. Как у человека, который устал бороться с чужой глупостью.

— Госпожа Мори, я... — начинаю.

— Молчи, — обрывает она. — Я еще не закончила.

Встает. Ходит по комнате. Пять шагов до стены. Разворот. Пять обратно. На третьем круге останавливается у окна.

— Ты думаешь, твоя красота вечна? Что ты всегда будешь самой желанной таю города?

Оборачивается. Шрам на щеке кажется глубже в утреннем свете. Как овраг. Как пропасть.

— Я тоже так думала. Когда была первой таю. До того, как один клиент решил... оставить на мне свою подпись.

Касается шрама. Легко. Как гладят любимую вещь.

— Знаешь, что спасло меня от помойки? Ум. Связи. И клан Огуро, который вложил в меня слишком много, чтобы просто выбросить.

Подходит ближе. Садится напротив. Теперь вижу, что глаза у нее зеленые. Необычно для японки. Смешанная кровь? Или природная аномалия?

— Теперь ты — их вложение. Их лицо. Их репутация. И если ты опозоришься в столице...

Не договаривает. Но в воздухе повисает невысказанное. Колодец. Камни. Темнота.

— Министр Сато человек специфических вкусов, — продолжает она, наливая себе еще чаю. Пар поднимается между нами, как занавес. — Он любит невинность. Чистоту. Иллюзию недоступности. А ты приходишь, пропахшая дешевым борделем и чужим потом.

Хочется сказать это не я. Это настоящая Нана. Которая гниет в колодце. Но молчу. Считаю трещины в чашке. Одна главная, от нее три маленьких.

— У тебя три дня на подготовку, — говорит госпожа Мори. — Диета. Очищение. Репетиции. Ты должна быть идеальной. Как фарфоровая кукла. Как мечта. Как то, чего не существует в реальности.

Встает. Разговор окончен.

— И еще, — добавляет она у двери. — Того мужчину. С которым ты была. Забудь. Что бы между вами ни было — кончено. Иначе...

Снова не договаривает. Но рукой проводит по шраму. Жест ясный.

Выходит. Я остаюсь одна в зеленой комнате. С треснутой чашкой. С остывшим чаем. С картиной женщины, держащей свою голову.

На подносе рядом с чайником лежит печенье. Маленькое, в форме рыбок. Но у одной рыбки два хвоста.

Беру печенье. Откусываю голову двухвостой рыбе.

На вкус — миндаль и что-то горькое.

Как моя новая жизнь.

Новая Нана

Новая Нана

Новая Нана

Служанка ждет у двери. Стоит неподвижно, как статуя. Или как человек, привыкший ждать. Сколько часов своей жизни она провела вот так — у дверей, у стен, у чужих жизней?

— Завтрак готов, госпожа. Куда прикажете подать?

— В комнату, — говорю, хотя не знаю, где моя комната. Но служанка кивает, поворачивается.

Иду за ней. Она направляется не к жилым покоям, а в сторону кухни. Странно. Останавливается у