Любимая таю императора - Вера Ривер

— Госпожа? Вы идете за мной?

— Хочу помочь нести, — говорю первое, что приходит в голову.

Теперь на её лице — изумление. Будто я сказала, что хочу научиться летать. Или что земля квадратная.

— Но... госпожа... Вы никогда...

— Сегодня хочу, — обрываю её. — Можно же иногда менять привычки?

Она моргает. Три раза. Четыре. Обрабатывает информацию. Потом кивает — медленно, неуверенно.

На кухне пахнет рисом, мисо-супом, жареной рыбой. Нормальные запахи. Человеческие. Повариха — толстая женщина с руками как окорока — чуть не роняет половник, увидев меня.

— Госпожа Нана! На кухне! Конец света!

Но в голосе больше веселья, чем испуга. Будто ей приятно это нарушение порядка.

Служанка берет поднос. Лакированный, с перламутровой инкрустацией — бабочки среди цветов вишни. На подносе — маленькие тарелочки, мисочки, чашечки. Как игрушечная посуда. Но фарфор настоящий, тонкий. Просвечивает.

— Я понесу, — говорю.

— Госпожа, не надо, он тяжелый...

Но я уже беру поднос. Не тяжелый. Легче, чем ведра с водой, которые я таскала каждое утро. Легче, чем мертвое тело Наны.

Служанка ведет меня обратно. Другим путем — через главную галерею.

Светлее здесь. Утреннее солнце заливает пространство золотом. На стенах — свитки с каллиграфией. Читаю один: "Красота мимолетна, как утренняя роса". Банально. Но почерк красивый — уверенный, с характером.

Комната Наны в дальнем крыле дома. Отдельный вход через маленький садик. Там растет одинокая слива. Еще не цветет, но почки набухли. Скоро. Может, через неделю. Если доживу.

Служанка открывает сёдзи.

О.

Это не комната. Это дворец в миниатюре.

Татами свежие — пахнут соломой и летом. По краю — золотая кайма. Настоящее золото? Считаю маты — двенадцать. Большая комната. В моем борделе в такой жили бы шесть девушек.

Стены — не простая бумага. Шелк. Кремовый, с едва заметным узором — журавли в облаках. Но если присмотреться, облака складываются в иероглифы. "Вечная весна". Или "Вечная ложь"? Почерк витиеватый, трудно разобрать.

В токонома — ниша для свитка — висит картина. Не свиток. Картина в европейской раме. Женщина у окна. Спиной к зрителю. Смотрит на что-то за рамой. На что? Никогда не узнаем. В углу подпись латиницей. Не читаю латиницу. Но картина дорогая — чувствуется даже без знания цен.

Рядом — ваза. Селадон. Бледно-зеленая, как весенняя вода. В ней одна ветка. Голая. Но красивая в своей простоте. Изгиб идеальный — как женская шея. Как шея Наны, когда она лежала...

В углу — ширма. Четырехстворчатая. На ней — пейзаж. Горы в тумане. Или это море? Трудно понять. Может, специально так — чтобы каждый видел свое.

Шкаф для одежды — не шкаф, произведение искусства. Черный лак с золотой росписью. Феникс среди пионов. У феникса человеческие глаза. Грустные. Будто он знает, что скоро сгорит.

Туалетный столик низкий, изящный. Зеркало в серебряной раме — не потускневшее, как наше. Чистое, честное. Слишком честное. Вижу себя — бледную, испуганную, не-Нану.

На столике — коробочки, флакончики, баночки. Слоновая кость, нефрит, хрусталь. Духи в флаконе в форме слезы. Запах Наны. Теперь мой запах.

Но главное — постель. Не футон на полу. Настоящая кровать. Низкая, но кровать. С ножками. С изголовьем. Европейская мода? Или каприз Наны?

На кровати — шелковые простыни. Белые. Чистые. Пахнут лавандой и солнцем. Одеяло — стеганое, легкое, как облако. Подушки — три штуки, разного размера. Зачем столько? У меня никогда не было подушки. Спала на свернутом кимоно.

Опускаюсь на колени у низкого столика посреди комнаты. Ставлю поднос. Служанка расставляет посуду. Движения отточенные — тысячи раз делала.

Еда... Мало. Очень мало. Но красиво. Как картина. Три ломтика дайкона, выложенные веером. Кусочек рыбы размером с большой палец. Мисо-суп — в чашке видно дно. Рис — горсточка, уложенная горкой. Украшен листиком шисо и одной икринкой. Одной! Красной, блестящей, как рубин.

— Как тебя звали в детстве? — спрашиваю внезапно. Сама не знаю зачем.

Служанка замирает с чайником в руках.

— Госпожа?

— Как тебя называли? Когда ты была маленькой?

Она опускает глаза. На щеках — слабый румянец.

— Воробышек, — тихо говорит она. — Мама называла Воробышек. Потому что я была маленькая и все время чирикала.

Воробышек. Милое прозвище. Теплое. У меня не было прозвища. Только "эй ты" или "мелкая".

— А как ты хочешь, чтобы я тебя называла? — спрашиваю.

Теперь она поднимает глаза. Удивление в них такое искреннее, что больно смотреть.

— Вы спрашиваете... меня? Как я хочу?

— Да.

— Но... вы всегда называли меня...

Замолкает. Понимает, что сказала лишнее. Нана знает, как зовут свою служанку. А я — нет.

— Я забыла, — говорю просто. — После такой ночи. Голова кружится.

Она кивает. Понимающе. Сочувственно.

— О-Цуру, — говорит она. — Меня зовут О-Цуру.

Журавль. Красивое имя. Не подходит ей — она слишком земная, слишком настоящая для журавля.

Ем медленно. Каждый кусочек — маленькое произведение искусства, жалко разрушать. Дайкон хрустит. Рыба тает на языке. Суп обжигает — правильно, с утра горячее полезно. Рис идеальный — каждое зернышко отдельно, но вместе.

О-Цуру расправляет постель. Взбивает подушки. Разглаживает несуществующие складки. В движениях — забота. Не механическая, а настоящая. Она любит Нану? Или работу? Или просто так воспитана — заботиться искренне?

— Вы отдыхайте, госпожа, — говорит она. — Вечером начнутся приготовления. Учитель танцев придет. И музыки. И... — она запинается, — массажистка.

— Спасибо, О-Цуру, — говорю.

Она кланяется. Уходит. Тихо, как тень. Как приучена.

Остаюсь одна в роскошной комнате. В чужой роскошной комнате. В чужой роскошной жизни.

Ложусь на кровать. Мягко. Слишком мягко. Как лежать на облаке. Или на воде. Тело проваливается в шелк и пух.

Смотрю в потолок. Там тоже роспись — едва заметная. Луна среди облаков. Или жемчужина? Или глаз, смотрящий сверху?

Думаю о своей комнате. Угол за ширмой. Жесткий футон. Пятна на потолке от протечек. Холод зимой. Духота летом. Тараканы. Крысы. Вонь из выгребной ямы.

Думаю о девочках. Юки с её вечными слезами. Томоко, грызущая ногти. Другие — безликие, сменяемые. Приходят. Уходят. Исчезают. Как Нана.

Думаю о госпоже Мурасаки. Сейчас она, наверное, считает вчерашнюю выручку. Вычитает долги девочек. Добавляет проценты. Бесконечная арифметика безысходности.

И понимаю — не вернусь. Даже если раскроют обман. Даже если демон придет за мной. Даже если госпожа Мори вырежет на моем лице такой же шрам.

Лучше умереть Наной Рэй в шелковых простынях, чем жить Мики на жестком футоне.

Лучше быть красивой ложью, чем уродливой правдой.

Лучше чужая жизнь, чем своя смерть.

Закрываю глаза. В темноте вижу красные глаза демона. Но теперь они не пугают. Пусть