Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

и разбежаться он теперь не может: как только эта куча распадётся, каждый корабль по отдельности окажется голым в чистом поле, где на него смотрят сотни стволов крепостного калибра. И каждый из них бьёт как главный калибр линкора. Он сидит в координатах в ловушке, в которую сам себя и загнал.

— Валериан Николаевич очень не любит сидеть просто так. Он будет ждать до последнего, потом если сделает глупость, обвинит в ней подчинённых. Мы с ним вместе учились. Я знаю. Но, может, что-нибудь и отчудить. Надо за ним понаблюдать…

Пападакис хмыкнул и убрал планшет под мышку.

Я снова поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на переборку, за которой скрылась лейтенант Завадовская. Потом обнаружил, что перекладываю ногу на ногу в третий раз за минуту. Потом — что барабаню пальцами по подлокотнику, отбивая какой-то дурацкий марш.

В кресле контр-адмирала ёрзать не положено. Устав об этом молчит, но устав многого не предусматривает.

— Александр Иванович.

— Что.

— Вы третий раз меняете позу. В туалет хотите? — Айк сказал это негромко, глядя строго на карту. — Мостик ничего не замечает, мостик у нас деликатный. Но я обязан вам сообщить, что деликатность экипажа — ресурс расходуемый.

— Капитан Пападакис.

— Молчу. — Он выдержал ровно столько, сколько требуется, чтобы это слово перестало быть правдой. — Хотя нет. Позвольте я вас всё-таки успокою, а потом объявите мне взыскание за фамильярность. У вас в голове картинка: полевой лазарет, койка, брезент и фельдшер с уставшими глазами.

— У меня в голове несколько картинок, и все не об этом.

— Тем более. — Айк упёрся кулаком в бок и стал вдруг очень похож на собственного деда, о котором рассказывал в кают-компании так много, что я иногда путал их биографии. — Вы четыре дня слушали, как я хвастаюсь этим кораблём, и ни разу мне не поверили. Я собрал не только лучших канониров в Империи. Медблок я собирал с тем же азартом.

— Медблок, — повторил я.

— Регенерационные капсулы последней серии, с завода, а не списанное старьё с базы. Андроиды сопровождения — гражданской медицинской линейки, а не переделанные погрузчики с добрым лицом. Дед говорил: скупой на лекаря щедр на могильщика.

— И где ты взял на всё это деньги, капитан? — усмехнулся я, заранее зная ответ. — Флот таких смет не подписывает.

Пападакис посмотрел в потолок с выражением святого на плохой иконе:

— Средства были получены из внебюджетных источников.

— Айк. Ты выиграл их у Якима Наливайко

— Ваш дружок, между прочим, Александр Иванович, и я хочу, чтобы вы знали: играл нечестно.

Я засмеялся, коротко и не вполне прилично для человека в моём звании. Вахтенный у пульта дёрнул плечом и сделал вид, что услышал что-то другое.

— То есть моя… — я замолчал на середине слова и переставил его, — то есть контр-адмирал Зимина сейчас лежит в капсуле, оплаченной шулерским выигрышем одного моего друга у другого. Великолепно.

— Она лежит в лучшей капсуле сектора, оплаченной шулерским проигрышем рыжебородого казака, — поправил Пападакис. — Согласитесь, совсем другая формулировка.

Что ж. Оба были хороши. Спорить с этим было трудно, а главное — не хотелось.

Я поднялся из кресла. Мостик работал, карта считала и наглядно демонстрировала, крепости смыкали кольцо со скоростью прилива, и в ближайший час от контр-адмирала Василькова тут не требовалось ничего, кроме присутствия. Присутствия я в себе больше не находил.

— Капитан Пападакис, принимайте корабль. Вы командир, я вам не нужен.

— Разрешите уточнить, куда вы направляетесь? — Айк спросил это тоном человека, который заранее знает ответ и хочет услышать формулировку.

— В медицинский блок.

— По какому поводу, господин контр-адмирал?

— По медицинскому. — Я одёрнул китель. — Мне, знаете ли, тоже нехорошо. Двое суток без сна, плюс старые раны дают о себе знать, левое плечо перед боем всегда ноет. Считайте, что командир соединения проявляет заботу о собственной боеготовности.

— Разумеется. — Пападакис принял это с каменным лицом. — Прикажете внести в журнал?

— Внесите. И если Суровцев решит сделать глупость раньше расписания, вызывайте немедленно.

— Есть вызывать немедленно. Александр Иванович…

Я обернулся уже в проёме.

— Передайте ей, что корабль в порядке, — сказал Айк. — Раненые всегда первым делом спрашивают про чужие дела. Это единственный вопрос, на который им можно честно ответить.

Медблок «2525» располагался на средней палубе, но дорога туда заняла у меня четыре с половиной минуты быстрым шагом. Последние тридцать метров коридора отличались от остального корабля так резко, что я сбавил ход.

Под ногами вместо рифлёного настила лежало покрытие, глушившее шаг, а свет шёл из ниш вдоль стен, тёплый и желтоватый, какой ставят там, где людям положено лежать, а не работать. Пахло чем-то травяным и прохладным, вроде тех отдушек, которыми в столичных клиниках маскируют антисептик перед приходом состоятельных родственников.

За стойкой приёмного поста стояла андроид-медсестра, и Айк не соврал: мягкие обводы корпуса, ровный овал лица, никакой армейской угловатости, форменный передник с вышитым уголком. Она наклонила голову ровно на столько градусов, на сколько наклоняют голову сиделки в дорогом пансионате, куда сыновья сдают отцов и раз в год приезжают с корзиной фруктов.

— Добрый вечер, господин контр-адмирал, — сказала она с интонацией, отлитой на заводе и всё равно приятной. — Офицерский бокс — вторая дверь налево. Вас ожидают.

Вот это «вас ожидают» мне не понравилось. Меня ожидали на корабле, где я никому не докладывал о своём маршруте.

Офицерский бокс оказался просторным помещением на четыре капсулы. Три стояли пустые, с приподнятыми прозрачными крышками, подсвеченные изнутри дежурным светом, чистые и терпеливые, как незанятые столики в хорошем ресторане. Четвёртая была раскрыта, вокруг неё мигали готовностью манипуляторы, и рядом с ней шёл спор.

Спорили трое, и двое из них были в меньшинстве.

Настасья Николаевна сидела на краю каталки. Штанина на левой ноге была разрезана от бедра, повязка свежая и тугая, уже с проступившим пятном. Лицо у неё было цвета той самой переборочной панели за её спиной, губы серые, а спина при этом прямая, как на выпускном построении. Одной рукой она держалась за поручень капсулы. Держалась крепко. Я видел, как побелели костяшки, и понял, что без этого поручня она бы уже лежала.

Перед ней стоял начальник медицинской службы крейсера — грузный и немолодой, с планшетом в двух руках, как со щитом. Чуть в стороне, у изголовья капсулы, стояла лейтенант Завадовская.

— Настасья Николаевна, — говорил врач с интонацией человека, повторяющего это в шестой раз, — цикл регенерации составляет два часа десять минут. Первые сорок минут — под наркозом, иначе никак: капсула работает по нерву. Через два часа вы встанете и пойдёте