Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Валериан Николаевич?

— Я в капсуле с «Елизаветы», курс от эпицентра, вращаюсь. Фонарь пробит, работаю от скафандра. Снимите меня, пока какой-нибудь исполнительный расчёт не сделал из меня облако газа.

Пауза.

— Мы наблюдали взрыв на линкоре, — сказал старпом. — Мы считали, что вы…

— Я тоже так считал. Пару секунд. Потом передумал.

Его забрали через одиннадцать минут. Спасательный бот подошёл снизу, зацепил капсулу манипулятором и втащил её в шлюз, как рыбак втаскивает в лодку что-то, чему сам не рад. Внутри бота горел жёлтый дежурный свет, пахло озоном и разогретой изоляцией, и трое в скафандрах смотрели на своего командующего с выражением, которое он определил бы как смесь облегчения и ужаса в равных долях.

Он снял шлем и сказал:

— Медика ко мне не вызывать. Доложить, что подобран груз.

— Какой груз, господин вице-адмирал?

— Пятнадцатый номенклатурный. Ветошь и расходные материалы.

Боцман бота открыл рот и закрыл его обратно, что делало ему честь.

На мостик Суровцев поднялся через семь минут, и на этих семи минутах он выстроил лицо.

Это была старая работа, привычная. В коридоре у лифта он снял верхнюю половину «ратника», поправил китель, застегнул его на все крючки и обнаружил, что правый рукав ободран от локтя до манжеты. Менять было некогда. Он повернул руку так, чтобы ободранное оказалось с той стороны, откуда на него смотреть будут меньше всего, и вошёл.

Мостик «Новороссийска» встретил его тишиной, которая длилась примерно секунду, а потом рассыпалась на доклады. Люди старательно занимались своими экранами. Слишком старательно. Вице-адмирал прошёл к своему месту, сел, положил руки на подлокотники и позволил себе оглядеться.

Левый борт главного тактического экрана мигал жёлтым. Три поста в дальнем ряду стояли пустые, с погашенными панелями. В воздухе висел тот особенный запах, который бывает после короткого пожара в замкнутом объёме: горелая проводка, пена, немного жжёного пластика.

Пять минут назад здесь было интересно.

— Докладывайте, — сказал Суровцев.

Старпом подошёл вплотную и заговорил ровно, без вступлений, за что и держался на своей должности четвёртый год.

— Тут только что по нашей группе отработал корабль противника. Лёгкий крейсер, номерной, вышел из-за кормы транспортной сцепки, дистанция шестнадцать тысяч, залповый огонь всем бортом с последующим доворотом. Работал по нам и по «сто семьдесят шестому». Атака закончилась пять минут назад, крейсер отошёл под прикрытие крепостей.

— Наши повреждения.

— Треть орудийных платформ выведена из строя. Зенитные батареи правого борта — минус половина стволов. Разгерметизированы третья, четвёртая и седьмая секции средней палубы в кормовой части, там сейчас работают аварийные партии. Реактор в норме, ход в норме, управление в норме.

— Люди.

— Уточняем.

— Не уточняйте. Скажите цифру, которая у вас уже есть, и потом уточняйте.

Старпом на мгновение опустил глаза.

— Сорок один. Из них двадцать шесть — на орудийных платформах.

Суровцев кивнул.

— «Сто семьдесят шестой»?

— Примерно то же самое. У них хуже с зенитками и лучше с герметичностью.

— А у противника?

Старпом понял вопрос без пояснений, и это тоже было причиной, по которой он держался на должности.

— Попаданий по нему зафиксировано семь. Ни одного критического. Он ушёл своим ходом, на маршевых, не хромая.

Вот тут вице-адмиралу Суровцеву стало по-настоящему нехорошо.

Это было ощущение сугубо профессиональное и потому особенно неприятное. Он мог принять поражение от превосходящих сил. Мог принять поражение от глупой случайности — за время войны таких случайностей набралось достаточно, чтобы составить отдельный курс лекций. Чего он не мог принять, так это аккуратной, экономной, откровенно наглой работы: подойти из мёртвой зоны, отдать всё, что есть, получить семь царапин и уйти под зонтик.

Так работал ровно один человек во флоте противника.

— Васильков, — сказал Суровцев.

Старпом моргнул.

— Мы подняли записи эфира, господин вице-адмирал. Я как раз хотел…

— Не надо записей. Включите, конечно, но не надо.

Записи он всё-таки прослушал, потому что порядок есть порядок. Из динамика полилось обычное боевое: короткие цифры, доклады башен, чей-то торопливый, — и на четвёртой секунде голос, который Суровцев узнал бы в любом эфире, при любых помехах, на любом языке.

Голос произнёс: «Доворот вправо на три, кормовые не жалеть». Спокойно. Немного скучающе. Так говорят человеку, который забыл закрыть за собой дверь.

Суровцев велел выключить.

Значит, вот в чём было дело.

Он потратил время перед началом сражения на то, чтобы найти на карте линкор «Афина». Он строил вокруг этого поиска всю схему прикрытия левого фланга, он держал два корабля в резерве специально под «Афину», он даже отдельно предупредил командиров штурмовых групп, что если линкор появится, абордажи сворачиваются немедленно. Линкор не появился. Суровцев сделал единственный логичный вывод — что Василькова в системе нет, — и вычеркнул его из уравнения. Аккуратно. Как вычёркивают слагаемое, равное нулю.

А Васильков в это время сидел на номерном лёгком крейсере. На безымянной железке с четырёхзначной цифрой на борту, каких в имперском флоте несколько сотен, и все они на тактической карте выглядят одинаково — как мелкий мусор, который смотришь в последнюю очередь.

Пятнадцать лет знакомства, начиная с Нахимовского, где они сидели через проход и где Суровцев впервые обнаружил, что бывают люди, которые получают правильный ответ, не проделав вычислений. И за все эти годы он так и не научился закладывать в расчёт простейшую вещь: этот человек не сидит там, где ему полагается сидеть по званию.

— Господин вице-адмирал, — вывел Суровцева из задумчивости старпом. — Есть ещё одно.

— Говорите.

— Перед отходом крейсер противника подобрал шаттл. Наш. Один из десантных, приписанных к «Новороссийску», бортовой в сводке. Он шёл от «Елизаветы» без запроса и без опознавания, крейсер снизил ход, принял его в док и только после этого начал отход.

В мостике стало очень тихо.

— Повторите, — сказал Суровцев. — Медленно.

Старпом повторил медленно.

Вице-адмирал откинулся в кресле и посмотрел на потолок, где над центральным постом тянулся кабельный лоток, и один из хомутов на нём был свёрнут набок ударной волной.

Вот теперь всё сходилось, и сходилось отвратительно.

Потому что двенадцать минут назад «Новороссийск» стоял неподвижно. Он был сцеплен абордажными тросами с «Елизаветой Первой» — четыре линии, натянутые в струну, по которым в этот момент шли люди, — и в таком положении крейсер представлял собой не боевой корабль, а мишень, аккуратно закреплённую на подставке. Ни манёвра. Ни разворота. Ни возможности уйти из-под удара.

Васильков мог даже не стрелять. Васильков мог разогнаться и войти носом в середину корпуса, и на этом закончилась бы и карьера вице-адмирала Суровцева, и его флагман, и, вероятно, само сражение.

Он этого делать не стал.