Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

Айк за моей спиной издал очень короткий звук. Я знал этот звук. Он означал: «на моём корабле», и ещё он означал, что вечером мне об этом напомнят.

Суровцев молчал.

Я смотрел на него в экран и видел человека, который пересчитывал корабли и свои шансы выбраться из мышеловки. Это был честный счёт, и я его понимал. На его месте я считал бы то же самое.

Он полагал, что я не смогу. Что если он упрётся, если начнёт торговаться, если поведёт колонну не туда — я буду тянуть, уточнять, запрашивать, а потом махну рукой, потому что смести плазмой семьдесят его вымпелов означало смести вместе с ними четырнадцать кораблей Настасьи Николаевны с её людьми внутри. Он считал, что это меня остановит.

Поэтому я ничего не сказал. Я просто продолжал на него смотреть.

Есть вещи, которые нельзя произнести вслух, не испортив. Скажешь — и это угроза, а угроза всегда немножко смешна, потому что её можно обсудить. Промолчишь — и человек сам себе всё объяснит, причём убедительнее, чем ты бы это сделал.

Суровцев смотрел на меня секунды четыре. За эти четыре секунды у него на лице ничего не поменялось — и поменялось всё. Так бывает, когда игрок понимает, что напротив сидит не игрок.

— Настасья Николаевна, — сказал он, не отводя от меня глаз, — вам крупно повезло с союзником по сектору.

— Мне повезло, что у меня осталось четырнадцать кораблей, — сказала Зимина. — Не путайте везение с остатками.

— Согласен, — сказал Суровцев. — Со всем согласен, Александр Иванович. Тридцать корпусов ваши. Буксиров нет. Трофеев нет. Огня не открываем. Час на съём и эвакуацию моих экипажей.

— Сорок минут, — сказал я.

— Не издевайтесь.

— И не собирался. Время пошло.

— Договорились.

Он отключился первым, и это тоже было понятно: уходить нужно на своей реплике, даже если реплики нет.

Первые пять минут ничего не происходило, и это были самые длинные пять минут за сутки.

Потом на тактическом экране погас первый маркер сцепки. Потом второй. Потом они пошли гаснуть подряд, неровно, как гаснут окна в доме, где люди ложатся спать в разное время.

— «Стремительный» докладывает: чужие уходят с палубы, — говорила Зимина в гарнитуру. Она говорила негромко и почти без пауз, и голос у неё был ровный, как у диспетчера. — Повторите про кормовой шлюз. Сколько?.. Хорошо. Нет, не преследовать. Я сказала: не преследовать, Ефим Петрович, я знаю, что вам хочется. Знаю. Потом.

Она слушала, кивала экрану, который её не видел, и снова говорила:

— «Двести четвёртый», доложите магнитные захваты… Убрали? Все три?.. А тросы?

Я стоял и смотрел, как эскадра, которая мгновение назад была одним спутанным клубком железа, медленно расплетается на две. Это, между прочим, редкое зрелище. Обычно такие клубки распутывают снаружи и другими инструментами.

— Убирают магнитные тросы, — сказала Зимина в сторону, для меня. — На «Стремительном» рубят, потому что лебёдка сгорела. Он спрашивает, считается ли это выстрелом.

— Резак не считается.

— Я так и ответила. — Она снова наклонилась к панели. — Ефим Петрович, резак не считается. Только не режьте по нашей обшивке, у нас её и так осталось на один хороший чих.

Штурмовики Суровцева уходили организованно, и это меня беспокоило больше, чем если бы они уходили в панике. Организованно — значит, кто-то ими руководит. Кто-то, кто по-прежнему считает их боевой единицей, а не толпой людей, которым повезло.

Через двадцать минут пошла вторая волна: катера и боты потянулись к тем его кораблям, которые уже никуда не шли. Снимали своих. Через оптику это выглядело почти мирно, если не смотреть на то, откуда именно их снимают.

— Двое не ушли, — сказала Зимина, прикрыв микрофон ладонью. — На «двести четвёртом» двое их штурмовиков заперлись в агрегатной и не верят ни одному слову.

— Им и не следует верить нам. Пусть им скажет их собственный офицер. На их частоте, своим голосом, с позывным.

— А если они всё равно не выйдут?

— Тогда вы поставите у двери человека с терпением и пойдёте заниматься делами. Двое испуганных людей в агрегатной — не повод пересматривать договор.

Зимина посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, и вернулась к микрофону. Возражать было некогда.

— Форты, — сказал я в общий канал. — Всем башням первой и второй линии. Огонь не открывать. Ни по одиночным целям, ни по группам, ни при сближении, ни при манёвре противника в вашу сторону. Только по моему голосу. Повторите приём поочерёдно.

Череда подтверждений — это долго, даже пакетом. Я слушал их до конца. Айк слушал вместе со мной, стоя рядом, и его молчание было плотным, как дым.

А потом я сделал вещь, которую делать не следовало.

Я прошёл через мостик к пульту дежурного оператора связи — молодой парень, вторые сутки без смены, глаза как у совы, — и вежливо попросил его подвинуться. Он подвинулся. Все они всегда подвигаются, вот в чём беда.

Я нашёл группу каналов, идущих вниз, на планету. Правительственная линия. Линия генерал-губернатора. Резервная. Дублирующая резервную, потому что кто-то когда-то очень боялся остаться без связи.

И выключил их. Все.

— Александр Иванович.

Айк умел произносить моё имя и отчество так, что получалось полное имя корабля с бортовым номером.

— Да, Аякс.

— На моём корабле, — сказал он, — есть дежурный оператор связи. Он получает жалованье. У него есть допуск. У него, простите, есть даже фамилия.

— Я заметил. Хороший специалист.

— Тогда почему за его пультом находитесь вы?

— Потому что мне так удобнее.

Пападакис посмотрел на потемневшие индикаторы нижних каналов. Потом на меня. Потом опять на индикаторы, как будто рассчитывал, что за это время они что-нибудь объяснят.

— Внизу, — сказал он осторожно, — сидит генерал-губернатор. Который вскоре захочет узнать, почему над его головой семьдесят чужих вымпелов идут строем и никто в них не стреляет.

— Захочет.

— И не сможет спросить.

— Не сможет.

— Александр Иванович, я командир этого корабля, и я имею право знать…

— Имеете, — согласился я.

И ничего не сказал.

Это, пожалуй, было хуже всего. Айк не выносил, когда с ним соглашались и на этом заканчивали. Он постоял ещё немного, потом отошёл к своему креслу и сел в него так основательно, что кресло крякнуло. Лейтенант Завадовская, сидевшая через два пульта, очень старательно смотрела в свою панель. Уши у неё при этом были повёрнуты ко мне — я не знаю, как она это делала, но выглядело именно так.

— Анфиса Сергеевна, —