Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Александр Иванович.

Настасья Зимина отошла от поста связи и встала рядом, чуть боком, чтобы не мешать мне видеть сферу.

— Да.

— Вы отключили нижние каналы во время переговоров.

— Отключил.

— И до сих пор не включили.

— И до сих пор не включил.

Она кивнула, будто я подтвердил прогноз погоды, который сама составила утром. Потом посмотрела на тёмные индикаторы, потом на меня.

— Вы понимаете, что за это бывает?

— Понимаю лучше вас. У меня по этой части больше практики.

— Александр. — Настасья Николаевна понизила голос настолько, что его перекрывал гул вентиляции. — Я не о трибунале. Я о том, что вы держите на себе решение, которое не ваше.

— Оно моё, пока я командую.

— Оно ваше, пока вы не слышите. — Она чуть повернула голову. — А слышать вы перестали намеренно.

Возразить было нечего, и я не стал.

Есть разговоры, в которых собеседник произносит вслух ту самую формулировку, которую вы полтора часа старательно обходили в мыслях. Благодарить за это не хочется. Врать после этого — тем более.

— Четырнадцать вымпелов, — сказал я. — Две тысячи сто человек. Ваши, между прочим.

— Мои, — согласилась она. — И я их не выкупала. Их выкупили вы.

— Я торговался. Разница есть.

— Разницы нет никакой, и вы это знаете… — Она замолчала, потом добавила совсем иначе, тише и медленнее: — Просто включите каналы, пока за вас это не сделал кто-нибудь другой.

Я посмотрел на сферу.

Голова колонны Суровцева ушла за отметку в сто тысяч километров. Пять сотен крепостей стояли развёрнутым фронтом и молчали.

Два с половиной часа тишины — вот всё, что мне было нужно. Всего-навсего.

Я никогда не был везучим человеком. Мне всегда казалось, что везучесть — это качество, которое приписывают тем, кто громко считает удачные случаи и не ведёт учёт остальным. Валериан Николаевич, к примеру, полагает меня баловнем судьбы, и это его личное горе.

В ту минуту судьба продемонстрировала своё отношение ко мне с точностью, достойной хорошего канонира.

— Господин контр-адмирал, — сказала Завадовская, и по её голосу я всё понял ещё до конца фразы. — Срочный вызов. Приоритет «первый».

— Откуда?

— С поверхности. Резиденция.

Айк очень медленно повернул голову.

— Нижние каналы отключены, — сказал я.

— Нижние отключены, — подтвердила Анфиса Сергеевна, и в её голосе появилось то самое преподавательское спокойствие, с каким она читала лекцию про перелив полей. — Вызов идёт не по нижним. Резиденция подняла его на орбиту через корабельную сеть, а к нам он пришёл с «Двести четвёртого». С корабля эскадры контр-адмирала Зиминой. Того самого, с которого час назад ушли штурмовики.

Я засмеялся. Коротко, одним выдохом, и никто на мостике не сделал вида, что не услышал.

Четыре линии вниз я перекрыл. Про то, что у меня в секторе плавают четырнадцать освобождённых кораблей с целыми передатчиками и очень исполнительными капитанами, я не подумал. Всякий раз, когда я начинаю считать себя хитрым, находится кто-нибудь ещё, кто просто снимает трубку.

Настасья Николаевна стояла не шевелясь. Одна ладонь у неё лежала на краю консоли, и пальцы на ней были совершенно неподвижны — так неподвижны, как это получается только у людей, которые очень стараются.

— Отказать в приёме нельзя, — сказала она.

— Нельзя, — согласился я.

— Александр Иванович…

— Анфиса Сергеевна, — сказал я. — Переводите канал на главный экран.

— Есть перевести на главный.

На мостике «2525» сделалось до того тихо, что стало слышно, как в тактической сфере щёлкает, обновляясь, отметка ушедшего вперёд «Новороссийска». Пападакис отступил на полшага и встал так, чтобы не попасть в поле камеры. Правильно встал. У него вообще был хороший инстинкт на такие вещи.

Экран развернулся.

Император сидел прямо, положив руки на подлокотники слишком большого для него кресла, и смотрел на меня спокойными умными глазами, в которых не было ни капли от ребёнка. За его спиной стоял Гинце и горел ровный свет резиденции.

Маленький император молчал.

Предстояло отвечать мне.

Глава 12

Мне предстояло отвечать, и я начал с того, с чего начинают все, кому отвечать нечем.

— Ваше величество.

— Контр-адмирал.

— Профессор, — сказал я.

Гинце коротко наклонил голову и остался стоять так, будто его пригласили в кадр в качестве мебели и он не возражал.

Вот тогда я и понял, как всё будет.

Если бы государь хотел разобрать меня по частям наедине, он бы вызвал меня на личный канал — тот самый, узкий, шифрованный, которым уже пользовался сегодня. Он вызвал общий. На мостике «2525» стояли полтора десятка человек, и все сейчас с большим усердием изучали свои панели. В полутора метрах слева от меня стояла контр-адмирал Зимина. За тактической сферой, аккуратно вне кадра, перетаптывался капитан Пападакис — и я знал, что он не уйдёт, потому что это был его корабль, а на своём корабле человек имеет право присутствовать при собственном позоре.

— У меня к вам один вопрос, Александр Иванович, — сказал император. — Почему не работала связь?

Честный ответ занял бы четыре слова.

— Обстановка в секторе, ваше величество, — сказал я. — Вероятно, сектор забит обломками, фон высокий, отражения идут сплошным полотном. Нижние линии в такой каше держатся плохо. Плюс переброска мощностей на аварийные контуры после дуэли…

Я вру редко, но хорошо. Меня подводит одно: я вру подробно. Человек, говорящий правду, обходится общими словами, потому что ему не нужно ничего достраивать. Я же принимаюсь укладывать факты плотно, как груз в трюме, чтобы не гремело на повороте, и по одному этому меня можно брать голыми руками.

Мальчик слушал внимательно. Он вообще всё делал внимательно. Когда я закончил, он подождал ещё секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы человек напротив успел услышать собственную последнюю фразу со стороны.

— Правительственная линия, — сказал он. — Затем линия генерал-губернатора. Затем резервная. Затем дублирующая резервная. Четыре канала, один за другим, с интервалом в несколько секунд, с борта крейсера. Обломки не отключают связь в таком порядке, контр-адмирал. В таком порядке её отключает человек, который знает, где что лежит.

Где-то за моей спиной кто-то перестал дышать. Судя по направлению — у поста связи.

— Отключил я, ваше величество, — сказал я.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашивали?

— Чтобы посмотреть, как вы будете отвечать, — сказал император. — Вы ответили именно так, как я предполагал. Это полезно.

Восемь лет. Восемь. У меня в этом возрасте главной задачей было незаметно вылить компот в цветочный горшок.

Он перевёл взгляд, и лицо у него изменилось так быстро и так полно, что я на секунду усомнился, тот ли это ребёнок.

— Настасья Николаевна.

Зимина шагнула в поле камеры. Шагнула