Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Догнать их крепости тоже не смогут. У фортов ход четыре единицы, у колонны в данный момент— десять. Мы, конечно, можем открыть огонь, если вам угодно, — я даже могу передать команду, и расчёты честно отработают полный цикл. Я готов отдать эту команду прямо сейчас, ваше величество. Прикажете?

Настасья Николаевна медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на меня. Я не стал встречаться с ней взглядом, потому что человек с простым лицом ни на кого не смотрит.

В кадре профессор Гинце опустил глаза на собственные сложенные руки. По-моему, он всё понял первым — секунд на пять раньше остальных, и по-моему, ему это даже понравилось, как нравится инженеру чужая конструкция, работающая не по назначению, но исправно.

А потом понял император.

Это было видно. Восьмилетний мальчик умеет очень многое, но не умеет пока прятать ту секунду, когда картинка складывается. Он посмотрел на меня — не строго, не сердито, а с тем внимательным, почти изучающим выражением, с каким смотрят на человека, оказавшегося на два хода длиннее, чем предполагалось. Иван сложил соображения о вреде для флота, перепалку со штатским профессором, три подхода к одному и тому же вопросу и девять минут между первым приказом и третьим — и получил ровно то, что и было в этой сумме.

Я по-прежнему стоял с простым лицом. Врать императору бесполезно, я это уже сегодня выяснил. Но приказ я не нарушил ни разу. Я его исполнил. Просто исполнил медленно.

Брови Ивана Константиновича сошлись к переносице.

— Контр-адмирал Васильков.

— Я, ваше величество.

— Передайте командование обороной сектора старшему из присутствующих. Первым же бортом — в резиденцию. Немедленно.

Экран погас.

Глава 14

На мостике стало так, как бывает в лазарете, когда врач вышел, ничего не сказав. Дверь за ним закрылась мягко, и вот эта мягкость — самое неприятное, что вообще бывает со звуками.

Семнадцать человек занимались делом с такой сосредоточенностью, будто им за это платят отдельно. Мичман у третьего пульта в четвёртый раз сводил одну и ту же таблицу, и всякий раз она сходилась, и всякий раз он начинал заново, потому что альтернативой было поднять голову. Кто-то у дальней переборки старательно раскладывал по гнёздам диагностические щупы, которые и так лежали по гнёздам — просто, видимо, лежали недостаточно убедительно. На меня не смотрел никто, и это было самое внимательное отношение ко мне за всё время моей службы.

Я дал им ещё секунд десять. Потом решил, что хватит.

— Господа, — сказал я, — перестаньте меня хоронить. Меня вызывают на ковёр, а не на костёр. Ковёр в резиденции императора, говорят, хороший. Мягкий.

Никто не засмеялся. Честно говоря, я и сам не смеялся, но шутка в таких случаях нужна не для смеха. Она нужна, чтобы люди видели: командир ещё способен производить звуки в правильном порядке.

— Капитан третьего ранга Пападакис.

— Я, господин контр-адмирал.

— На время моего отсутствия вы говорите с комендантами. Со всеми. Говорите много, говорите скучно и ничего им не разрешаете.

Айк посмотрел на меня так, будто я попросил его съесть лягушку.

— А если они будут требовать решений?

— Будут. Обязательно будут, причём хором. Крепости первой линии сейчас висят в пустоте без задачи, а крепость без задачи — самое нервное сооружение во вселенной. Ваша задача — собрать сведения о повреждениях и расходе боекомплекта по секторам. Подробно. С цифрами. С пометками на полях.

— Это же сутки работы, — сказал Пападакис. Сказал — и осёкся.

— Полтора часа, если стараться, — поправил я.

Он был всё-таки очень неглупый человек, мой командир крейсера. Я увидел, как это доходит до него: не сразу, а слоями, как доходит холод сквозь плохой скафандр. Полтора часа болтовни с комендантами — это полтора часа, в течение которых ни один комендант не обратить внимания на уходящий от нас отряд Суровцева.

— Записал, — сказал Айк совсем другим голосом.

— А если вы не вернётесь? — спросил Пападакис совсем тихо, чтобы вопрос остался между нами двоими и семнадцатью свидетелями.

— Тогда вы отдадите таблицы тому, кто придёт на моё место, и будете с ним вежливы, — усмехнувшись, ответил я. — Он придёт сердитый, потому что ему дадут сектор, в котором всё уже случилось. Хуже наследства не бывает.

Я повернулся вполоборота, чтобы следующее слышали все, кто и так слушал.

— Старшей в секторе остаётся контр-адмирал Зимина, — продолжил я. — Настасья Николаевна, вы держите флаг здесь, пока не перейдёте на «Елизавету Первую». Всё, что сказано капитану третьего ранга, сказано при вас и для вас.

— Нет, — сказала Зимина.

Мичман бросил свою таблицу на середине. Щупы остались лежать как лежали. Притворяться перед горем командира — это флотская вежливость, притворяться перед ссорой двух адмиралов не обязан никто.

— Это приказ, госпожа контр-адмирал.

— Это не приказ, Александр Иванович, это распределение обязанностей между равными в звании, а равный в звании вправе изложить возражения. Излагаю. Государь вызывает вас по делу, в котором я — главное вещественное доказательство. Мои корабли, мои экипажи и я сама существуем в природе исключительно потому, что вы сделали то, за что вас сейчас будут судить. Доказательства не оставляют на орбите.

— Доказательства по-прежнему сильно хромают, — заметил я.

— Доказательства сейчас похромают в нужную сторону, — сказала она. — Это называется следы воздействия. Государю полезно будет посмотреть, как выглядят те, кого вы вытащили, и мне кажется, что в его возрасте это вообще единственный действующий аргумент.

Я открыл рот, чтобы сказать про сектор, про тринадцать её собственных вымпелов, плюс линкор «Елизавета Первая» которые нужно разводить по докам, про то, что человек с непролеченным бедром должен лежать, а не трястись в атмосфере. Все три довода были хорошие. Два из них были даже правдой. Потом я посмотрел ей в лицо и рот закрыл.

Есть люди, которых можно уговорить. Есть люди, которых можно переупрямить. А есть ученица адмирала Юзефовича.

— Лейтенант Завадовская, запросите коридор на Сураж-4 на двоих адмиралов, — вздохнул я.

— Есть запросить на двоих, — ответила Завадовская, и в этом «на двоих» у неё поместилось столько одобрения, что я порадовался за будущих подчинённых этого лейтенанта. Заодно я мысленно отметил, что мостик снова работает: семнадцать человек одновременно вспомнили, чем были заняты.

Пападакис проводил нас до шлюза и у самого ангара вдруг вспомнил, что он грек, и полез обниматься. Я позволил. В конце концов, человек имеет право прощаться с начальством так, как ему удобно, а начальство, летящее на ковёр, не в том положении, чтобы разбирать способы.

Челнок отошёл от борта «2525», развернулся и