Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Не она. Собрала нас война, которая шла, пока мы уточняли полномочия.

— Полномочия — единственное, что отличает флот от вооружённой толпы, адмирал.

— Совершенно согласен. Поэтому я и стою здесь, а не пишу мемуары.

На этом он остановился — не оттого, что нечего было сказать, а потому что третий обмен перед государем называется уже препирательством, а четвёртый — сценой. Вообще старик держался осторожнее, чем на экране, и это говорило о его положении больше, чем весь его лист.

Я считал пункты про себя, потому что это единственное занятие, остающееся человеку, которому зачитывают, и помогает оно вот чем: пока считаешь, не отвечаешь. В одном из них я признался сам, добровольно, и меня за это даже поблагодарили таким тоном, от которого хотелось лечь и не вставать. В чужих устах твоё собственное признание всегда звучит хуже, чем в твоих.

Отдельного восхищения заслуживало «доведение обстановки до состояния». За такую формулировку в штабе дают внеочередной чин, и я поймал себя на мысли, что если бы Густав Адольфович когда-то пошёл не в науку, а в военную юстицию, Империя, возможно, воевала бы хуже, но судилась бы великолепно. Вслух я этого не сказал.

Зато Настасья Николаевна молчать не стала, и я даже не успел её остановить — впрочем, остановить её я не сумел ещё на крейсере, и глупо было рассчитывать, что получится здесь.

— Государь, — голос у неё сорвался на первом же слове; она этот срыв переждала, как пережидают качку, и пошла дальше ровно. — Разрешите. Я понимаю, что слово мне не давали.

Иван Константинович перевёл на неё взгляд.

— Говорите, контр-адмирал.

— Тут только что зачитали пункты обвинения, — начала она, перенося вес на правую ногу так осторожно, будто левой у неё вовсе не было. — Ни один из них не сообщает, что было на самом деле.

— Это разные вещи, — согласился мальчик. — Продолжайте.

Она говорила быстро, но не сбиваясь, и я слышал, где идёт то, что она готовила, а где она от заготовленного отошла и говорит то, что думает. Второе было опаснее и вдвое убедительнее. Речь её была пылкая и страстная, доводы — выверены…

— Настасья Николаевна, — попробовал я тихо.

— Я не закончила, — отозвалась она, не поворачиваясь, и этого хватило, чтобы я замолчал. — План обороны сектора, который Суровцев разгадал и после которого мы едва не лишились всего, составляла я. Не он. Я. Расстановка второй «линии» и эскадры, схема прикрытия — всё моё, всё подписано мною, и всё это читалось противником, как открытая книга, потому что я слишком мало командовала таким большим подразделением, поэтому оказалась предсказуемой. Если в этой комнате сегодня зачитывают пункты, то половину надо переписать на моё имя, и я готова подписать их сейчас, без поправок.

Она замолчала, и стало слышно, как где-то внизу, в парке, работает садовая машина: ровный, домашний, совершенно неуместный звук человеческой жизни, которая шла себе рядом и ничего не знала ни про пункты, ни про нас.

А я смотрел на неё и думал совершенно не о том, о чём следовало думать человеку в моём положении. Я думал, что уже видел это: ту же посадку головы, ту же манеру начинать с «разрешите» и заканчивать «я готова подписать», ту же злую уверенность человека, который влезает в чужое дело по единственной причине — он не умеет стоять рядом и смотреть. Таисия Константиновна проделывала это при мне как минимум трижды. Не семейное сходство, разумеется, они даже не родня. Просто есть такая порода людей, и они, к несчастью для себя, всегда находят, кого защищать.

Иван Константинович выслушал всё до конца, потом разнял руки и положил ладони на столешницу.

— Сядьте, контр-адмирал. У вас нога.

— Я постою, государь.

— Тогда стойте ровнее, вы качаетесь, — он подождал, пока она выпрямится, и только после этого продолжил. — Вы сказали, что готовы подписать половину пунктов. Я услышал и запомнил, и это вам не засчитается ни в плюс, ни в минус, пока я не разберусь. Но вы неправильно думаете, зачем мы здесь.

— Я думаю, что здесь готовят приговор.

— Здесь наводят порядок. Это скучнее, но держится дольше, — мальчик говорил ровно, без единой шероховатости, и именно от этой ровности у меня между лопаток прошёл холодок. — Успокойтесь, Настасья Николаевна. Каждый получит ровно то, что заслужил, и вы тоже, и в вашем случае это не угроза.

Она хотела возразить и не нашла чем: возражать было не на что. Её просьбу не отклонили — её аккуратно переложили в другую стопку, где она будет дожидаться своей очереди, и по опыту я знал, что в таких стопках бумаги лежат годами.

Гинце воспользовался паузой с точностью человека, который всю жизнь вставлял детали в узкие пазы.

— Позвольте, государь, я перейду к обстоятельствам, отягчающим…

Вот на этом слове у меня и кончилось — не терпение даже, а тот запас учтивости, на котором я рассчитывал протянуть всю аудиенцию.

— Не позволит, — сказал я. — Простите, государь, я перебиваю вас, а не его, и понимаю, чего это стоит. Но давайте заканчивать этот цирк. Все эти пункты, отягчающие обстоятельства, бумага с водяными знаками — всё укладывается в вывод: контр-адмирал Васильков сделал то, что считал нужным, не имея на это права. Я сделал, я не имел, и я готов принять любое наказание, какое вы сочтёте заслуженным, — молча, без адвокатов и без переписывания пунктов на чужое имя. Только не надо мне это зачитывать голосом этого, неприятного мне человека.

Последнее я сказал громче, чем собирался, и резче, и, судя по всему, ещё что-то при этом сделал руками, потому что потом так и не сумел вспомнить, что именно.

То, что случилось дальше, заняло около полутора секунд.

Алекс-1 оказался рядом — не подошёл и не шагнул, а именно оказался, потому что промежуточных положений в его движении предусмотрено не было, и положил мне ладонь на плечо. Не ударил, не сжал, не заломил: положил, тем выверенным жестом, каким придерживают дверь, чтобы она не хлопнула. Второй в то же мгновение сделал то же самое с Настасьей Николаевной, и сделал это, кажется, даже мягче, что почему-то оскорбило меня сильнее всего остального.

Есть вещи, которые тело решает раньше головы. Моя правая рука ушла к поясу и легла на эфес без всякого моего участия; я лишь с некоторым удивлением обнаружил под пальцами знакомую рифлёную рукоять, а большой палец — на скобе активации. Краем глаза я увидел, что Зимина проделала то же самое, что её левая, рабочая, уже там, где