Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Ваше величество.

— Я рад, что вы живы, — улыбнулся Иван. — Мне доложили о вашем линкоре. И о верхней палубе. И о том, сколько вы там держались.

— «Елизавета Первая» дралась до конца, ваше величество. Только я…

— Я рад, что вы живы, — повторил Иван Константинович, и повторил он это не как формулу, а как человек, который сказал вещь, а её не расслышали. — Садиться в шаттл под огнём с раной в бедре — не самое разумное решение из принятых вами сегодня.

— Мне подсказали, что альтернатив нет.

— Вам не подсказали, — сказал император. — Вам это устроили.

Настасья Николаевна помолчала.

— Ваше величество, — сказала она наконец, и голос у неё сел на полтона ниже обычного. — В протоколе того… сопровождающего, который вывел меня с палубы, был отдельный пункт. Он мне о нём сказал сам, в рукаве, перед тем как уйти обратно. Пункт о моём личном спасении. Он сказал, кто именно его туда внёс.

Гинце в углу кадра шевельнул пальцами и перестал их перебирать.

— Профессор возражал, — заметил император. — Он полагал, что задача должна быть одна. Одна задача — одна вероятность успеха. Две задачи — половина.

— Три четверти, ваше величество, — не поворачивая головы, произнёс Гинце. — Половина — это если задачи равновесные. Что и было доказано — вице-адмирал Суровцев выжил.

— Он возражал профессионально, — продолжал император, — а я настоял непрофессионально. Настасья Николаевна, вам не за что меня благодарить. Флот держится на людях, которых нельзя заменить, а таких людей у меня в этой системе двое, и оба сейчас на экране.

Я смотрел на Зимину сбоку и видел, как у неё дрогнули ноздри. Она справилась быстро — быстрее, чем справился бы я.

— Благодарю вас, государь, — сказала она. — Я этого не забуду.

— Не забывайте, — согласился он. — Это иногда бывает полезно.

Вот на этом месте, если бы жизнь строилась по законам приличной пьесы, следовало опустить занавес. Дама спасена, государь милостив, крейсер идёт домой, у автора остаётся ещё две страницы на описание заката. Я успел даже подумать что-то в этом духе.

И ровно в эту секунду он снова повернул голову ко мне, и температура на мостике «2525» упала градуса на четыре.

— Итак, — сказал император. — Вы отключили связь с планетой. Сознательно, заранее, все линии. И, оставшись без начальства, самостоятельно вступили в переговоры с командующим эскадрой противника и заключили с ним соглашение. Я верно излагаю?

— Абсолютно верно, ваше величество.

— Заключив соглашение, вы вывели из-под удара семьдесят боеспособных вымпелов эскадры первого министра. Семьдесят, Александр Иванович. Плюс экипажи ещё десятков двух кораблей, которые сегодня из этой системы не уйдут никуда, но чьи люди уже сняты и погружены. Всё это находилось внутри вашего кольца, без защиты и без манёвра. Возможно, второго такого шанса не будет. Ни у вас, ни у меня.

Он говорил ровно, без нажима, и от этого было хуже, чем от крика. Крик я умею пережидать, стоя с каменным лицом. Этому меня учили.

— Объясните мне, — сказал император, — почему вы их выпустили.

— Потому что они держали заложников, ваше величество.

— Продолжайте.

— На кораблях контр-адмирала Зиминой стояли штурмовые команды противника, — сказал я. — В реакторных отсеках были заложены заряды. Вице-адмирал Суровцев не блефовал: он торговал, а торгует человек только тем, что у него действительно есть… И даже если бы этого не случилось, и крепости открыли бы огонь, они не смогли бы стрелять выборочно. Скопление было плотное, дистанции между чужими и своими корпусами измерялись сотнями метров. Мы уничтожили бы противника и вместе с ним — четырнадцать кораблей вашего величества, со всеми, кто внутри.

— Я знаю, — сказал император.

— Тогда, ваше величество, вы знаете и ответ.

— Я знаю арифметику, — сказал он. — Это приемлемая цена.

Есть звуки, которые мостик издаёт сам по себе, без участия людей. Гудят преобразователи, тикает, остывая, обшивка, шелестит воздух в вентиляции. Всё это никуда не делось. Просто на несколько секунд стало единственным, что было слышно.

Я не смотрел ни на Зимину, ни на Пападакиса, потому что смотреть на них в эту секунду было бы нечестно по отношению к ним. Но краем глаза я видел, как Айк очень медленно вынул руку из кармана и положил её на спинку кресла. А ещё я услышал, как за вторым пультом слева коротко звякнул стилус, выпав из пальцев лейтенанта Завадовской, и как она тут же его подняла.

— Простите, ваше величество, — сказал я. — Приемлемая для кого?

— Для этой войны, — ответил мальчик. — Семьдесят боеспособных вымпелов — это не корабли, контр-адмирал, это полгода кампании. Это блокада, которую нам не снять, и десант, которого нам не отбить. Против этого у вас на другой чаше две тысячи человек. Две тысячи «моряков», как их называют в сводках, и мне жаль каждого. Но полгода войны стоят дороже двух тысяч человек, и вы это понимаете лучше меня, потому что за эти полгода погибнет больше.

Во мне в этот момент сидело несколько разных людей одновременно, и каждый из них хотел сказать своё. Один хотел сказать, что император повторяет чужие слова, а слова эти — из очень хорошего учебника, написанного очень плохими людьми. Второй хотел спросить, где в этой чаше висел бы вес самой Настасьи Николаевны, если бы её шаттл опоздал на десять минут. Третий, самый громкий, вообще не пользовался словами.

Я дал высказаться четвёртому. Четвёртый у меня отвечает за доклады.

— Разрешите уточнить цифру, ваше величество.

— Уточняйте.

— Не две тысячи. Четыре. — Я развернулся вполоборота к тактической сфере, чтобы не говорить это ему в лицо, и потому, что цифры лучше произносить, глядя на источник. — Две тысячи сто — это только четырнадцать вымпелов, на которых стояли абордажные партии. Вы их считали, потому что их называл в эфире Суровцев. Но в секторе с начала сражения дрейфуют корабли контр-адмирала Зиминой, выбитые в первый час: без хода, часть без энергии, с разгерметизированными отсеками. Их не штурмовали. Люди на них живы. По докладам, которые мне сдали за последние сорок минут, суммарно в секторе — около четырёх тысяч человек, ваше величество. Плюс-минус те, кого мы ещё не пересчитали.

— Допустим.

— Дальше корабли. — Я поймал взгляд Зиминой и продолжил уже спокойнее. — Соглашением я вернул в строй полтора десятка действующих вымпелов. Не корпусов — вымпелов, с экипажами, с командирами, с механиками, которые эти машины знают. Кроме того, в секторе остаётся около двадцати корпусов, которые сегодня никуда не полетят, а через неделю после