Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

с той же интонацией, с какой повторяют цифру бухгалтеру. — Мы сегодня разнесли в этом секторе довольно много железа, контр-адмирал. Часть — моего, частично — вашего. Ближний сектор набит обломками на несколько сотен тысяч километров вокруг планеты. Есть куски с добрый эсминец, и я не собираюсь пересчитывать их поштучно.

— Знаю. Я их и наделал.

— Тогда вы знаете и остальное. Переход выполняется только в чистом пространстве. Если в момент раскрытия перехода рядом окажется мусор, я получу его внутри корпусов. Не рядом с корпусами — внутри. Мне нужно уйти от планеты настолько далеко, насколько позволяет здравый смысл, и ещё немного сверху, потому что здравый смысл сегодня уже один раз меня подвёл.

Я молчал.

— Хотите, поставлю вопрос иначе, — предложил он. — Вы предлагаете мне подтянуть суда-генераторы ближе к планете. То есть подвести четыре безоружных корыта на дистанцию, с которой их видит каждый ваш комендант, и остановить их там на полчаса для стыковки. Александр Иванович, у вас пятьсот крепостей и плохое настроение. Я в такие игры не играю.

Вот тут он меня достал, и достал честно.

Самое неприятное в Валериане Николаевиче всегда заключалось в том, что он бывал прав. Не часто. Не тогда, когда это было ему нужно. Но бывал, и в такие минуты у него делалось лицо человека, который наконец получил заслуженное.

— Хорошо, — согласился я. — Идите к своим «китам». Скорость держите прежнюю. И не вздумайте по дороге поглупеть, Валериан Николаевич. Глупый вы мне сегодня совсем ни к чему.

— Постараюсь остаться прежним, — пообещал он и отключился.

Айк подошёл ко мне вплотную и сказал негромко, глядя строго в тактическую сферу:

— Он прав насчёт обломков.

— Знаю.

— И вам это не нравится.

— Да, мне не нравится, что он опять прав.

Контр-адмирал Зимина стояла у поста связи, опираясь ладонью о край консоли, и слушала нас с выражением, которое я про себя определил как «работаю с тем, что дали». Левую ногу она по-прежнему берегла, но берегла умело — так, что заметить это можно было, только если специально смотреть. Я специально смотрел.

— Он не соврал, — сказала Настасья Николаевна. — Про обломки не соврал. Три четверти этого мусора — мои корабли.

Сказано это было ровно, и ровность стоила ей дороже, чем крик.

— Тем более пусть идёт медленно, — ответил я. — Пусть смотрит на дорогу.

Потом я сделал то, ради чего, собственно, весь предыдущий час держал на лице спокойное выражение.

— Общий канал с крепостями.

— Открыт, — сказала лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Всем комендантам. Как только последний вымпел противника пройдёт линию вашего расположения — начать разворот. Фронтом на уходящую колонну. Перестроение в линию, интервалы уставные, боковых разрывов не оставлять. Огонь не открывать. Повторяю для тех, кто уже потянулся к пульту: огонь не открывать. Разворот выполняется молча.

Эфир подумал полсекунды.

— Комендант — майор Бессонов, — прозвучало в динамике. — Господин контр-адмирал, я обязан уточнить. Разворот фронтом означает боевое перестроение. Мы становимся в линию перед уходящим противником, не открывая огня. Как это следует понимать моим башенным командирам?

— Как вежливость, контр-адмирал. Мы провожаем гостей до порога.

Бессонов помолчал ещё секунду.

— Понял. Выполняю.

Пятьсот крепостей начали постепенно разбивать сферу, перестраиваться и разворачиваться.

Зрелище это ничем не напоминало корабельный манёвр. Форт не поворачивается — он переваливается, тяжело, на маневровых, выбирая себе новую сторону света с обстоятельностью человека, который на морозе ищет, откуда дует. Их было слишком много, чтобы уследить за каждым, и слишком мало времени, чтобы вышло красиво. На тактической сфере это выглядело как медленная перемена цвета: серая россыпь значков одна за другой поворачивалась ко мне тупым торцом, а к Суровцеву — тем, чем крепость смотрит на врага.

Линия закрывала всё. Верхнюю полусферу, нижнюю, оба фланга и тот единственный сектор, куда я на его месте попробовал бы уйти в короткий разгон. Если Валериану Николаевичу вдруг захочется реванша — а такое желание у него возникало по расписанию, примерно раз в четверть часа, — ему теперь пришлось бы разворачивать колонну на месте под пятью сотнями стволов главного калибра.

— Он это видит, — заметил Пападакис.

— Обязательно.

— И как думаете, что он о вас думает?

— Ничего нового, Айк. Он думает это про меня уже много лет.

Завадовская, не поворачиваясь, сообщила:

— Колонна скорость не меняет. Курс прежний. Никаких запросов.

Вот и хорошо.

Потому что боялся я в тот момент вовсе не Суровцева.

Это, пожалуй, стоит объяснить, пока никто не подумал обо мне лучше, чем я заслуживаю. К нападению я был готов. Нападение — вещь понятная: у него семьдесят вымпелов без единого защитного поля, у меня пятьсот крепостей, и любая его попытка закончится тем, что я потом полгода буду читать благодарности в приказах и не спать по ночам. Готовность к драке освобождает от нервов. Нервы начинаются там, где драться нельзя.

Я смотрел не на колонну. Я смотрел на хронометр и на тёмные индикаторы нижних каналов у пульта дежурного оператора связи.

Четыре линии вниз, на планету. Правительственная, генерал-губернаторская, резервная и та, которую кто-то умный когда-то поставил дублировать резервную. Все четыре я выключил своей рукой некоторое время назад, и всё это время в моей голове шли часы, отсчитывающие срок, за который на Сураже-4 обязательно кто-нибудь заметит, что связь с флагманом отчего-то односторонняя.

Его Величество попросил меня спасти контр-адмирала Зимину.

Просьба была исполнена. Настасья Николаевна стояла в трёх шагах от меня и негромко разговаривала с капитаном «Стремительного» о лебёдке. А ещё за прошедший стандартный час обстановка в секторе изменилась настолько, что человек, отдававший ту просьбу, имел полное право отдать другую.

Я представлял себе, как это будет выглядеть. Восьмилетний мальчик в парадном мундире с золотыми эполетами сидит перед тактическим планшетом в резиденции, у него в руках доклад, а на планшете — эскадра вражеских вымпелов, идущих без полей мимо леса из его крепостей. Он посмотрит на это ровно так, как смотрит на шахматную доску, где противник только что подставил всё разом. И Иван будет прав, как бывает прав человек, которому не надо потом ничего никому объяснять лично.

Одна фраза. «Открыть огонь». И через двадцать минут в этом секторе не осталось бы этой самой эскадры первого министра с их экипажами, потому что стрелять по такой лёгкой цели с такой дистанции — нет ничего проще.

Но, я обещал этого не делать. Обещал вслух Суровцеву, что было неприятно, но терпимо. И обещал прежде всего из-за Зиминой, что было гораздо хуже, потому что молчаливые обещания не имеют срока давности и не