Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

Семьдесят кораблей. За один раз.

За всю кампанию императорский флот не брал такого приза и близко.

— Условия, — сказал я.

— Простые. Я снимаю людей с ваших кораблей и возвращаю вымпелы вместе с экипажами. Вы разводите крепости и выпускаете меня из системы. — Он помолчал. — И, Александр Иванович, чтобы вы не тратили время на арифметику: второй вариант я тоже просчитал. Если вы открываете огонь, я успеваю отдать один приказ. Всего один. Штурмовые команды заканчивают то, что начали, а сапёры делают с вашими четырнадцатью пока ещё действующими вымпелами то же, что вы собираетесь сделать с моими семьюдесятью. Мы уйдём вместе. Мне это обойдётся в эскадру, которая мне не принадлежит. Вам — в две тысячи сто человек, которые принадлежат вам.

— Вы предлагаете мне торговать людьми.

— Я предлагаю вам выбрать, — сказал Суровцев. — Торгуют обе стороны, разница только в том, что я знаю, чем плачу.

— А если я откажусь?

— У моих сапёров приказ уже на руках, и отменять его по частям я не умею. Заряды стоят в реакторных отсеках всех четырнадцати кораблей. Когда по мне начнёт работать артиллерия, мне будет уже всё равно.

— Вы взорвёте корабли вместе со своими людьми на борту?

— Мои люди уже вышли в коридоры к точкам входа, — ответил Суровцев. — Ваши останутся внутри. Это не угроза, Александр Иванович, это последовательность действий, от которой я не получу ровно никакого удовольствия.

Айк рядом со мной сказал что-то по матушке, очень коротко.

Я повернулся к Настасье Николаевне.

Она стояла в полушаге позади, перенеся вес на правую ногу, и молчала. Зимина не имела права говорить, и знала это лучше меня: старший по положению в этом секторе был я, эскадра была её, и любое её слово сейчас превращалось в просьбу командующего за собственных подчинённых. Такие просьбы не произносят вслух. За них потом отвечают.

Поэтому она и молчала.

Я смотрел на женщину, которая потеряла флагман и которая сейчас смотрела мимо экрана в переборку, потому что смотреть на меня было нельзя.

В библиотеке Нахимовского на этот счёт имелось множество умных страниц. Все они сходились в том, что командующий обязан считать. Ни одна не объясняла, что делать, когда сумма сходится, а человек рядом с тобой при этом перестаёт дышать.

Она молчала так, как молчит человек, у которого в списке личного состава есть фамилии, а не цифры. Две тысячи сто — это была моя арифметика. У неё там были вахтенные журналы, подписи об отпусках и люди, которых она принимала в эскадру лично.

Если я отдам приказ крепостям, история запишет семьдесят вымпелов и мою фамилию рядом. Если не отдам, история запишет, что контр-адмирал Васильков выпустил из мешка эскадру первого министра Грауса, имея все основания этого не делать. Вторая запись будет читаться хуже первой и дольше.

Семьдесят кораблей были победой, которую у меня уже никто не отнял бы. Две тысячи сто человек были просто две тысячи сто человек. В штабной ведомости эти две величины стоят в разных графах и не складываются.

— Александр Иванович, — сказал Суровцев с экрана, — решай.

Айк смотрел на меня. Завадовская смотрела на меня. Семнадцать человек на мостике, которые полчаса назад видели, как их корабль вышел живым оттуда, откуда не выходят, смотрели на меня и совершенно точно знали, каким будет ответ, потому что ответ был очевиден, записан во всех уставах и стоил семьдесят вымпелов.

— Согласен, — кивнул я.

Глава 10

— Теперь послушайте, с чем именно вы согласились, — я продолжил. — Я буду говорить медленно. Не потому что вы плохо соображаете, а потому что после никто не должен сказать, будто недослышал.

— Говорите медленно, — разрешил Суровцев. — Мне спешить особенно некуда.

— Первое. Ваши погибшие и критически повреждённые корабли остаются здесь.

Он молчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, стоит ли делать вид, будто он не понял.

— Тридцать вымпелов, — сказал он наконец. — Василькова, вы же понимаете, что это не металлолом. Там люди.

— Там были люди, — сказал я. — Экипажи с тех, что ещё дышат, вы снимете. Я дам вам на это время, если вежливо попросите. Но корабли остаются. Все тридцать.

— Двадцать восемь, — уточнил Валериан Николаевич.

— Тем лучше для вас.

Айк, стоявший у своего кресла с видом человека, чью квартиру снимают посуточно, чуть шевельнул бровью. Зимина не шевельнула ничем. Она стояла боком и смотрела в тактический экран так, будто хотела прожечь в нём дырку и вылезти наружу.

— Повторю, — сказал я. — Никаких буксиров. Ни одного троса. Уходят только те корабли, которые идут сами. Своим ходом, своими двигателями, без посторонней помощи.

— Это уже мелочность, контр-адмирал.

— Это арифметика. Тем более что всё, что вы потащите на тросе, будет тормозить колонну. Колонна, которая тормозит, час идёт мимо фортов вместо двадцати минут. За это время у кого-нибудь из канониров обязательно зачешется палец.

— У кого-нибудь из ваших или из моих?

— Вот именно, — сказал я.

Он усмехнулся. Ему нравилось, когда с ним разговаривали как со взрослым, и это была его слабость, потому что взрослым он был не всегда.

— Второе. И тут я попрошу вас слушать особенно внимательно. Трофейные корабли вы также не уводите.

— У меня нет трофеев, — пожал плечами вице-адмирал Суровцев.

— У вас на палубах четырнадцати кораблей Настасьи Николаевны стоят ваши штурмовики. Если хотя бы один из этих четырнадцати сдвинется с места в вашу сторону, я сочту это буксировкой.

— А если он сдвинется сам? Там повреждено управление.

— Тогда пусть он сдвигается в мою сторону. Я не буду придирчив.

Настасья Зимина повернула голову. Впервые за десять минут. Я старался на неё не смотреть, потому что смотреть на неё сейчас означало приглашать её в разговор, а в этом разговоре ей было нечего делать — по крайней мере, пока я не договорю.

— Третье, — продолжил я. — Ни одного выстрела. Я перечислю, чтобы потом не было толкований. Ни одного выстрела по кораблям. Ни одного выстрела внутри кораблей — по людям, по переборкам, по замкам, по чему угодно. Ни одного выстрела по фортам. Это правило действует с той секунды, как вы скажете «да», и до той секунды, как последний ваш вымпел выйдет из зоны, и ещё сутки после, просто чтобы вам было о чём подумать в дороге.

— А если по мне выстрелят?

— Не выстрелят.

— Вы отвечаете за полтысячи крепостей?

— Я отвечаю за свои слова, — сказал я. — Приказ уже отдан. Канониры первой линии не открывают