Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

Коридор закончился площадкой перед высокими двустворчатыми дверями тёмного дерева.

У дверей стояли двое.

Они стояли так, как не стоит ни один часовой императорской охраны: без того микроскопического качания, которое есть у всякого живого тела, даже если это тело простояло в карауле тридцать лет. Серые костюмы без единой лишней складки, руки вдоль тела, глаза открыты. На лацкане у каждого — маленькая матовая плашка с номером.

«Алекс-1». «Алекс-2».

Зимина остановилась.

Я видел за свою службу, как люди останавливаются от боли, от страха и от команды. Здесь было четвёртое. Она остановилась так, как останавливается человек, который только что прочёл вторую строчку в документе и понял, что первая была не о том, о чём он думал.

— Они были у меня, — сказала она негромко. — На «Елизавете». Оба. Всё время.

— Знаю.

Она взглянула на меня, и я увидел, как у неё складывается остальное. Складывалось быстро — она вообще всё делает быстро. Если государь, сидевший у неё на линкоре, был не государем, то и те, кто его охранял, были не теми, за кого их держали триста человек экипажа.

— Но эти стоят здесь, — сказала она. — Первые номера. Значит, у меня были…

— Копии, — опередил её, я.

Вот тут мне сделалось нехорошо, и совсем не по той причине, по которой следовало.

Прототип — это штучная вещь. Прототип собирают месяцами, над ним трясутся, его показывают комиссии и увозят обратно в лабораторию. А если первые номера спокойно стоят у дверей здесь, а их близнецы погибли в бою на линкоре Зиминой, перед этим разобрав на запчасти несколько десятков штурмовиков противника, то это не лаборатория. Это цех. Где-то на Сураже уже стоит линия, с которой сходят эти добрые лица, и кто-то ведёт им счёт в штуках.

Густав Адольфович не просто чинил Алекса-3. Он наладил выпуск.

— Александр Иванович, — тихо сказала Зимина, — у вас что-то с лицом.

— Знаю. Убираю.

Я убрал. Вопросы про цех можно будет задать тому, кто останется контр-адмиралом после аудиенции. Если такой человек будет.

Борисевич остановился шагах в пяти от дверей, дальше не пошёл и анекдотов больше не рассказывал.

— Я тут постою, — сказал он. — Мало ли.

Левый из двоих повернул голову. Движение было абсолютно точным и абсолютно пустым, как у хорошего прибора.

— Контр-адмирал Васильков. Контр-адмирал Зимина. Государь ожидает вас обоих.

Значит, ему уже доложили, что мы прилетели вдвоём, и он не велел её развернуть. Я ещё не знал, хорошо это или плохо, но по крайней мере это было интересно, а в моём положении интересное тоже своего рода новость.

Настасья Николаевна подобралась и выровняла шаг, что ей дорого стоило.

— Готов? — спросила она.

— Нет, — честно ответил я.

Створки разошлись.

Мы вошли.

Глава 15

— Ближе, — произнёс звонкий детский голос. — Отсюда мне вас плохо видно.

Мы прошли ещё четыре шага и встали там, где ворс ковра менял направление, — судя по тому, как аккуратно была прочерчена эта граница, на ней останавливались все. За спиной у нас тоже шли, и вот это было неприятно: две пары шагов звучали одинаково. Не похоже — одинаково. Даже у самого вымуштрованного человека правая нога ставится чуть иначе, чем левая, в ней живёт маленькая случайность, которую не вытравить никакой строевой подготовкой; здесь случайности не было, здесь было расписание.

Настасья Николаевна повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть, где они остановились, и дыхание у неё сделалось короче на четверть. Алекс-1 встал за моим правым плечом, Алекс-2 занял такую же позицию за её левым, и расстояние у обоих было одно и то же до сантиметра, в чём я почему-то не сомневался.

— Они всегда так делают? — спросила она одними губами.

— Нет, — ответил я так же, и почувствовал, как у неё чуть отпустило плечо. — Похоже, с сегодняшнего дня.

Иван Константинович сидел за столом, который строили не под него. Столешница приходилась ему выше локтей, и мальчик держал руки поверх неё сложенными — не от смущения, а потому что в таком положении руки не требуют внимания. Он посмотрел на меня, потом на Зимину — дольше, чем на меня, и это было первое, что мне в этой комнате не понравилось, — и только потом чуть в сторону, к окну, где, заложив руки за спину, стоял Густав Адольфович Гинце.

— Прошу вас, профессор.

И замолчал, и молчал потом очень долго, и это молчание было устроено умнее всего, что говорилось в комнате следующие минуты. Мальчик дал слово советнику и аккуратно убрал себя из разговора — так, чтобы всё сказанное считалось сказанным при нём, но не им.

Профессор отошёл от окна и достал лист — настоящий, бумажный, из тех, на которых печатают документы, предназначенные пережить архивариуса, который их подшивал. Пока он подносил его к глазам, я успел подумать, что человек, которого я пять лет назад вытаскивал из заблёванной таверны Порта-Ройял, сейчас будет читать вслух мою биографию, и что в этом, если отойти подальше, есть даже некоторая симметрия.

Читал он тем голосом, каким читают список покупок.

— Вступление в переговоры с командующим мятежным соединением — без полномочий и без уведомления вышестоящего командования. Заключение с указанным лицом соглашения, содержащего встречные обязательства сторон, от имени того, кто таких обязательств принимать не вправе.

Он не выдерживал паузы между пунктами — он набирал воздуха, и это было даже обидно: такой текст заслуживал актёра.

— Сообщение вышестоящему командованию заведомо недостоверных сведений о состоянии линий связи. Распоряжение оборонительными сооружениями системы способом, не предусмотренным ни одним из действующих планов обороны. И наконец — уклонение от исполнения прямого приказа государя, выразившееся в доведении обстановки до состояния, при котором исполнение стало невозможным технически.

Он опустил лист и добавил уже от себя, без бумаги:

— Я не даю оценок, Александр Иванович. Я лишь перечисляю.

— Вы перечисляете в порядке возрастания тяжести. Это уже оценка, просто она спрятана в интонацию.

— Интонации к делу не подшивают.

— К делу — нет. К человеку — подшивают, и очень надолго. Вы четвёртый пункт произнесли на полтона ниже остальных, профессор. Это не упрёк, у меня просто хороший слух на приборы и на людей.

— У вас хороший слух и дурная привычка отвечать там, где вас не спрашивают, Александр Иванович, — Гинце сложил лист пополам и тут же разогнул обратно, чего за ним прежде не водилось. — Впрочем, именно эта привычка и собрала нас