Пустой II. Книга 4 - Артемий Скабер

Холод пополз по коже. Сначала онемели пальцы, за ними ладони. Воздух в комнате не двигался и не пах ничем, и от этой мёртвой ровности сбивалось чутьё. Тогда я побежал в сторону. Рваный Шаг, Корень вспыхнул на стопе, и я ускорился. Ещё, ещё.

Упал от того, что вымотался. Стены я так и не достиг. Тьма стояла одинаковой во все стороны и всё тянула из меня энергию. Попытался закрыться. Начал контролировать силу внутри и старался её держать.

Ошибка.

Это место потянуло быстрее, будто ждало этого. Чем плотнее я собирал энергию, тем жаднее темнота её вытягивала, и убыль из ровной сделалась резкой.

Оборвал попытки удержать. Потери тут же спали, вернулись к тонкой, ровной струйке. Значит, она кормится сопротивлением. Чем сильнее давишь, тем больше отдаёшь.

Тронул сектантский глиф. Знак поднялся послушно, лёг поверх источника плёнкой. Темнота продавила плёнку и потянула дальше.

— Не может быть… — выдохнул я.

Покров. Развёл энергию тонким слоем под кожей, как против удара. Комната сняла и его, будто и не было. Непробиваемость. Тот же ответ. Сила ушла в никуда, а убыль не сбавила ни на волос.

Ничего не держало. Этому месту было всё равно, чем я закрываюсь. От этой мысли внутри всё задрожало. Всю жизнь у меня был ход. Прижмут в переулке, есть ноги и стены. Навалится зверь, есть местность и копьё. Загонят в угол, можно ударить первым. Я привык, что выход есть всегда, надо только его найти. А тут… ни стен, ни врага, в которого можно ткнуть. Лишь темнота, что упрямо тянула из меня силу. Впервые я упёрся не в того, кто сильнее меня.

Оставалось одно. Считать.

Отмерял пульсации, как отмерял всё в своей жизни, и следил, сколько уходит между ними. Десять пульсаций. Двадцать. К тридцатой я примерно понял скорость. Медленно. Если так и потянется ровно, меня хватит… на несколько часов.

Это немного успокоило.

Где-то на шестисотом счёте источник у меня дрогнул, как на третьей пульсации. И весь ритм сбился. Теперь каждая пульсация то опаздывала, то приходила слишком рано, и ещё боль от метки сектантов болела постоянно.

И вот тут по спине прошёл настоящий холод. Стиснул зубы. Взялся держать ритм дыханием и волей.

— Раз, два, три, пять, восемь… — пытался я считать вслух и почему-то сбивался.

Захотелось опуститься. Осесть на холодный камень под ногами или привалиться к стене. Тело просило этого всё настойчивее, а разум твердил своё: сядешь, и, наверное, уже не поднимешься. Потому стоял на одном лишь упрямстве.

Источник тем временем менялся. Он уже не просто убывал. Сжимался и разжимался сам собой, коротко и часто, будто живое, которому больно. Возвышение приучило меня чувствовать источник как ещё один орган, вроде сердца или лёгких. И теперь этот он дёргался внутри в судорогах, а помочь ему я ничем не мог.

Вдруг в темноте появились голоса. Сначала я решил, что снаружи. Прислушался. Нет. Они шли не от двери, а изнутри, из самой черноты. Такие тихие и знакомые.

Голос Сейны, ленивый и мягкий: «Кричи» — требовала она.

— Нет… — прошептал я в ответ.

«Семя шалха! Сын воров! Проклятый…» — звенел голос Тарима.

«Почему ты не умер? Ты должен был исчезнуть вместе с ними!» — откуда-то сверху зазвучал Золтан.

Их не было здесь. Я знал это. Тарим мёртв, как и Золтан. Я убил их, но они говорили, наслаивались друг на друга, и от этого чернота делалась гуще, а мысли расползались.

Голоса вокруг безостановочно множились. К уже знакомым постоянно прибавлялись новые, чужие и какие-то совсем старые, которых я не узнавал вовсе. Будто эта комната впитала в себя всех когда-либо бывших здесь людей и теперь возвращала их разом. Они непрерывно звали, и в какой-то миг моё собственное имя прозвучало во мне незнакомо, каким-то чужим звуком, к которому я вроде и не имел отношения. Рейланд… Кто это? Тот, что выживал в руинах? Тот, что дрался во дворе? Или тот, что стоит сейчас в этой темноте и по капле утекает в тьму?

И вот тут я испугался уже по-настоящему, осознав, что начинаю стремительно терять способность различать ту грань, где кончаюсь я сам, и где начинается та самая пустота, которая жадно меня пьёт. Я понял, что на самом деле делает эта комната. Её цель не в том, чтобы просто выпить чужую силу, она ещё пытается извести человека изнутри. Довести его до того самого края, за которым он уже сам не понимает, где он находится и кем вообще является. Вот только я не собирался так просто сдаваться.

Я изо всех сил вцепился в спасительный счёт и принялся мысленно вызывать перед глазами образы. Раз, и вот звучит голос матери, чьи руки перепачканы в муке. Два, и отец сидит у огня, методично правя древко и даже не глядя на меня. Три. Я упрямо держал эти воспоминания как щит против чужих голосов, выставляя своё собственное против наведённого морока.

И тут темнота нашла новое. Она подсунула мне не голоса даже, а строки. Те самые, из библиотеки, что я так и не успел обдумать. Свет не дар, а знак бедствия. Если свет не находит отмеченного, забирает тех, кто его укрыл. В черноте эти слова обрели вес, какого не было на бумаге. Что, если эта тьма, что пьёт меня сейчас, сродни тому свету? Что, если родителей забрало вот такое же, только больше, ярче, страшнее?

— Нет! — закричал я или мне это только показалось.

Стоит мне только поддаться, и эта проклятая комната без остатка доест всё то немногое, что от меня ещё осталось. Я силой загнал эти строки обратно туда, откуда они выползли, и снова вернулся к счёту.

Не знаю, сколько это длилось. Может, сотню пульсаций или несколько тысяч. Источник убывал, ритм плыл, голоса лезли, а я держал всё это.

Меня схватили чьи-то чужие, но совершенно точно живые руки, и только в это мгновение я с запозданием понял, что всё это бесконечное время на самом деле лежал на полу, а вовсе не стоял. Меня куда-то поволокли. Свет ударил в глаза, резкий после черноты, и я зажмурился. Ноги не слушались. Меня протащили через порог и бросили.

Упал на камень. Холодный, шершавый, настоящий. Сознание возвращалось рывками, кусками. То стены, то небо,