Клыки и стрелы - Алёна Олеговна Васильева

А ещё через год, по осени, после сезона сбора урожая, Храбр всё же набрался смелости и взял Ясну в жёны. Девица, как оказалось, только того и ждала. Нелюдимый раньше рыжий лис порой сворачивался у её ног, умильно заглядывая в глаза и выпрашивая угощение.

И стоило бы завершить историю тем, что жили они все долго и счастливо, только это была бы не совсем правда.

Глава 9

Семь лет, хоть и были наполнены любовью и честным трудом, пролетели как один день. Небольшой дом Храбра и Ясны оброс хозяйственными пристройками, да и сам будто заматерел. Во дворе звенели детские голоса. У охотника и ученицы ведуньи родились три сына и дочь. Старшие мальчишки-погодки удались крепкими, светловолосыми и сероглазыми — вылитый отец, а младшие мальчик и девочка, непоседливые и худенькие — явно пошли в мать.

Ясна уже многому научилась от старухи-знахарки: лечила своих, и чужих, умела охладить мудрым словом горячие головы, да и в домашнем хозяйстве ей равных не было. Дела в их с Храбром доме спорились, между супругами царили мир и понимание, и всё было на своих местах

Мужчина продолжал промышлять охотой и в совершенстве освоил непростое искусство выделки шкур. На ярмарках его товар всегда ждали, покупатели порой чуть ли не дрались за него, хотя сам Храбр и не выезжал из деревни, опасаясь однажды столкнуться с прежней роднёй, разбередить уснувшую горечь. По счастью, его приятель, Грач, оказался прирожденным торгашом и всегда привозил хорошую выручку.

Балбес, остепенившийся, попривыкший к деревенской жизни и уже не такой резвый, всё так же таскался за хозяином, но теперь больше для компании, чем для охоты. Новое поколение деревенских собак, выросшее с лисом бок о бок, воспринимало его уже как данность и досаждать, наконец, перестало. Храбр с грустью посматривал на разленившегося приятеля, понимая, что тот неуклонно стареет, и гадал, сколько им ещё отмерено вместе бродить по лесным тропам.

Но когда старшие сыновья начали раз за разом выбираться с отцом в лес и потихоньку осваивать азы его мастерства, охотник, глядя на их ловкие руки и зоркие глаза, утешился и окончательно решил, что, несмотря на сумбурное начало, жизнь его всё-таки удалась.

И стоило ему прийти к такому выводу, боги решили напомнить, что бытие человеческое — не сплошной хлеб с мёдом.

Сначала лето выдалось холодным и дождливым: пшеница, толком не вызрев, попортилась прямо на корню, почва превратилась в липкую холодную грязь, а жухлая трава не дала скотине возможности за время тепла отъесть бока к зиме. Охота раз за разом не задавалась, будто звери и птицы ушли искать лучшей доли в иные места.

А потом, на исходе осени, в деревню заглянула лихоманка, да и решила остаться. Чуть не половина народу, от мала до велика, слегла с горячкой и сухим болезненным кашлем. Ясна сбивалась с ног, дни и ночи пропадала у постелей больных, отпаивая их укрепляющими отварами и бормоча целительные заговоры. Но запасы лекарственных трав быстро редели, а хворь продолжала уносить жизни, одну за другой. В числе первых ушла старуха-знахарка, и молодая ведунья осталась совсем одна перед лицом неведомой напасти.

Дом Храбра и Ясны стоял на отшибе, у самого леса. То ли поэтому, то ли по милости богов, ни они сами, ни их дети не заболели. Может быть, ветер, гулявший по открытому месту, уносил заразу прочь, а может помогли окуривания всех углов можжевельником и полынью. Кто теперь скажет? Да и вряд ли это на самом деле важно.

И снова Храбр мысленно, а то и вслух, когда никто иной не слышал, благодарил богов за невиданное везение.

Прошло ещё немного времени, засвистели ледяные ветра, с неба повалили пушистые белые хлопья. Мор ушёл, оставив после себя свежие могильные холмики, быстро скрывшиеся под толстым зимним покровом. Лютые морозы сменялись метелями, снегу навалило по самые крыши, и из дома порой проще выбраться было через окошко под крышей, чем откапывать входную дверь.

Кладовая предательски быстро пустела: всё ж-таки четверо растущих детей — это тебе не лисёнка прокормить. Храбр пробовал выбираться на охоту, но тщетно: далеко отходить было опасно, вьюга повадилась налетать резко, без предупреждения, будто науськанная злыми силами, а поблизости от деревни не удавалось сыскать не то что живого зверя, но даже и жалкой цепочки следов. Всё живое будто бы попряталось в норы и берлоги, пережидая кошмарное ненастье.

К концу зимы в доме оставалась лишь горсть серой муки да несколько скукожившихся в подполе корнеплодов, которые раньше и в голову бы не пришло принять за запас еды. У соседей дела обстояли не лучше, вслед за моровым поветрием жизни начал уносить уже голод, так что не к кому было даже обратиться за помощью.

Дети, прежде шумные и непоседливые, теперь больше лежали на полатях, почти не переговариваясь. Они не плакали, отлично понимая, что слезами делу не поможешь, лишь смотрели на родителей огромными, запавшими глазами, и эти взгляды были страшнее любого крика.

В тот вечер Ясна, осунувшаяся и будто почерневшая от горя, прижалась к мужу, ища тепла и утешения. Дрова тоже берегли, опасаясь, что весна выдастся затяжной и холодной, если всё же удастся до неё дожить. В доме было холодно, люди прятались от стужи под тёплыми меховыми шкурами. Даже старый лис тихо сопел где-то в ногах у детей, в качестве исключения пущенный спать вместе с людьми.

— Храбр, — прошептала женщина, — Неужто наши последние дни пришли? Погляди на детей! От них верно одни тени остались. Ужели ты ничего не сделаешь?

Мужчина тяжело вздохнул. Что толку в таких вопросах? Они и так роились у него в голове, затуманенной голодом и слабостью, без перерыва. Вот только сделать и правда ничего было нельзя.

— Зверь попрятался, — он уткнулся лицом в поредевшие волосы Ясны, втянул запах дыма. — Я ведь ходил сегодня оглядеться, едва с опушки дорогу назад нашёл, так замело. Руки вытянутой было не видать.

Жена перевела дыхание, явно собираясь с духом.

— Есть