Клыки и стрелы - Алёна Олеговна Васильева

решение, — тихо произнесла она. — То, которое позволит нам и нашим детям протянуть ещё неделю, а то и две. Восстановить силы. А там, глядишь, и развеснеется, смилостивятся боги!

Храбр непонимающе нахмурился. Подумал даже, что у Ясны от голода уже в голове помутилось. А потом, наконец, понял, что она имеет в виду. Вздрогнул, отстранился, прорычал тихо, но зло:

— Нет!

— Балбес уже стар, — Ясна мягко тронула мужа за руку, поглядела умоляюще. — Он почти слеп на один глаз и хром на переднюю лапу. Он совсем уже не выходит с тобой за околицу. В радость ли ему такая жизнь? Да и до весны он вряд ли протянет. А наши дети будут жить, если мы их накормим. Подумай! Подумай сегодня разумом, но не сердцем!

— Он — часть нашей семьи, — сердито прогудел Храбр, уставившись в стену, чтобы не видеть заблестевших в глазах Ясны слезинок. — Уж проще мне руку себе отнять, чтобы накормить вас всех!

— Ты сам знаешь, что я верно говорю, — женщина упёрлась лбом в широкую спину мужа. — И будь моя воля, будь хоть какой-то другой путь, я бы и сама никогда таких слов на волю не выпустила. Ты ведь знаешь! Знаешь? — она попыталась заглянуть охотнику в глаза.

Он знал.

Сколько раз долгими зимними вечерами Балбес сворачивался у подола Ясны, согревая ей ноги? Сколько раз Храбр шутливо грозил, когда жена втихаря подсовывала лису лакомые кусочки из своей тарелки? Нет, не извести его она хочет, а действительно не видит иного выбора… Дети важнее.

И для него самого они должны быть важнее. Так отчего же никак не принять единственное оставшееся решение? Почему всё нутро от такой мысли будто перекручивает, как простыню в день стирки?

Неправильно, бесчестно, не по совести!

На душе у Храбра сделалось так темно и гулко, что хоть волком вой. Он накинул шубу и выскочил вон, в метель, просто чтобы не оставаться в доме, пропахшем отчаянием и предательством.

* * *

Ветер швырял в лицо Храбра колючий снег, сек щёки, норовя выудить из-под добротной шубы последнее тепло. Мужчина вернулся в сени, схватил лук и колчан со стрелами, снова выбрался наружу и пошёл, упрямо насупившись, почти на ощупь, в сторону леса.

Подстрелить хоть белку, хоть синицу! Любую живность, которую можно отправить в похлёбку, получив хоть какой-то сытный навар! Отсрочить ещё на день, на два, возвращение к чудовищным словам жены…

А может быть, уже завтра выглянет солнце?

Храбр прошёл шагов едва ли пятьдесят, когда метель сгустилась настолько, что кроме неё в окружающем мире не осталось абсолютно ничего. Белый беспросветный мрак стегал охотника со всех сторон, налетал разъярённым коршуном, хватал за одежду. Мужчина остановился, понимая, что если сделает ещё хоть шаг — точно не найдёт обратной дороги. Замёрзнет здесь, в двух шагах от собственного дома, и толку от его смерти не будет никакого.

Повернуть обратно, внести в дом собственное поражение тоже не было никаких сил. Поэтому Храбр просто бессмысленно стоял, сжимая кулаки и пытаясь выплеснуть отчаяние, раздирающее грудь, в окружающую его белёсую круговерть.

Он, охотник, добытчик, не смог прокормить семью. Сам когда-то почти такой же зимой выжил, вытянул, возгордился. Решил, будто всё ему по плечу. И вот так зло, жестоко, боги теперь решили указать ему на ничтожность подобной самоуверенности!

Храбр вспомнил, как впервые увидел Балбеса — тощего, дрожащего, но сердито тявкающего на вышедших из леса охотников. Как бежал от отца, запихнув крохотное куцехвостое создание за пазуху. Как они вдвоём с лисёнком коротали зиму в старой избушке. И невольное купание в замерзшем ручье, и пожёванные с углов шкуры. И много чего ещё, такого малозначительного, но столь важного…

Жгучий ветер загонял норовящие выступить на глазах слёзы обратно в глаза. Отчасти охотник был ему за это даже благодарен. Не дело ему, взрослому мужику, нюни распускать, что бы там ни было.

В памяти неожиданно всплыло лицо отца. Вечно хмурое, с жёсткими, глубокими складками у губ. «Неужто это — урок мне? — подумал Храбр. — Отец, собиравшийся убить лисёнка, показался мне суровым и безжалостным, и я сбежал. А теперь, выходит, сам я должен поступить в разы хуже? Предать друга, прожившего со мной бок о бок долгие годы? Просто потому, что иначе нельзя?»

Боги никак не прокомментировали его страшную догадку, лишь продолжала выть вокруг метель в постепенно сгущающихся предвесенних сумерках.

Глава 10

Низко пригнувшись, против ветра, Храбр побрёл обратно к дому. Не сразу нащупал дверь, ввалился в сени, осыпая пол комьями слипшегося снега. Сердито содрал ледышки, наросшие на усах и бороде.

Лис ждал его в сенях, будто о чём-то догадывался. Он поднял голову, внимательно посмотрел на человека своим единственным зрячим глазом, мутным от старости. Охотник, сколько ни старался, не разглядел в нём ни страха, ни упрёка, только спокойное ожидание.

Храбр опустился на корточки, ласково погладил жёсткую, уже заметно поредевшую от возраста шерсть на голове зверя. Сжал зубы, чтобы слёзы снова не попытались скатиться по щекам.

Вскочил, отошёл, до боли упёрся лбом в шершавую стену. Снова вернулся к лису и принялся наглаживать его так, будто это могло что-то изменить. Будто могло оправдать грядущее предательство. Из груди мужчины рвался глухой отчаянный вой, но он, опасаясь разбудить детей, позволил прозвучать лишь сдавленному прерывистому сипу.

На пороге появилась Ясна.

— Давай лучше я, — прошептала она, но Храбр так зыркнул на жену, что её будто ветром сдуло.

В доме воцарилась звенящая тишина. Заунывно выла метель снаружи, едва слышно сопел Балбес, не пытаясь вырваться и уйти, гулким молотом стучало собственное сердце в ушах охотника, но все эти звуки казались будто бы ненастоящими, внешними, нереальными. А вот тишина, или даже скорее — пустота, стала по-настоящему всеобъемлющей.

— Прости меня, брат, — прошептал Храбр, и его слова прозвучали раскатом грома. — Прости, что я не знаю другого пути. Прости, что я слабый. Прости, что не могу сделать иного выбора.

Лис протяжно вздохнул, как если бы всё понял, и чуть заметно вильнул хвостом. Храбр медленно, словно во сне,