Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

зазвенело в ушах. Я ждал момента, когда она оторвётся от сердца полностью. И как только это произошло, резко разорвал контакт, ударив по искре концентрированным импульсом силы.

Ермолаев рухнул на кровать, жадно глотая воздух. Красное свечение под его кожей погасло. Но я знал, что не уничтожил искру, — лишь усыпил её, накормив своей энергией до отвала. И теперь мне нужно было понять, как убить эту дрянь до того, как она проголодается снова.

Лиза стояла у изголовья кровати, прижав обе ладони к лицу, и смотрела поверх пальцев широко распахнутыми глазами.

С пациентами она всегда держалась спокойно. Я видел её над обожжёнными и даже над теми, кого приносили уже почти остывшими, и ни разу за все месяцы её руки не поднимались к лицу. Сегодня опустить их она не спешила.

— Что ты увидела? — спросил я, тяжело дыша.

Манипуляция высосала из меня больше сил, чем я рассчитывал. Ноги держали, но рубаха на спине промокла насквозь, и звон в ушах уходил медленно. Я опустился на табурет у кровати и только тогда понял, что руки у меня дрожат.

— Всё видела, — Лиза опустила ладони, пальцы её тоже дрожали. — Всё, Всеволод. У этой искры пасть открылась. И сама она стала больше, вдвое — нет, втрое, пока ты её кормил. Это было страшно. Я думала, она тебя сейчас сожрёт…

На глазах выступили слёзы, и она отвернулась к окну, чтобы я этого не видел.

Тут я и понял, за что она на самом деле испугалась. Ермолаев лежал в двух шагах, и о нём она думала в последнюю очередь. А думала обо мне, и циника, которого держала наготове для всех остальных, включить при мне так и не сумела. Осознавать это было приятно даже теперь, посреди палаты, пропахшей потом и настойками.

Пациент дышал уже ровно, и краска понемногу возвращалась на его серое лицо. Вениамин стоял у порога и не сводил с него глаз. Я жестом велел ему подойти и считать пульс. Он подошёл, взял руку купца, и губы его беззвучно зашевелились.

— Сто четыре, Всеволод Сергеевич, — доложил он через минуту. — Ровный. Наполнение слабое.

— Записывай каждый час. Ночью тоже. Если начнёт частить, поднимаешь меня, в каком бы часу это ни случилось.

— Понял.

Ермолаев открыл глаза и уставился в потолок. Смотрел он туда долго, и по лицу его было видно, что не понимает, где находится и отчего вокруг столько людей.

— Барин… — прошептал он. — Что это было? Жгло. У самой груди, будто уголь проглотил.

— Уголь ваш мы потушили, Тихон Фёдорович. Спите. Утром поговорим.

Он послушно закрыл глаза, и Вениамин поправил ему одеяло.

— Вижу, ты его из сердца достал, — тихо проговорила Лиза, снова повернувшись к кровати. — Он теперь опять по кровотоку ходит. Извлечь мы его не сможем. Это не искряница, Всеволод. И не тот паразит, с каким мы уже имели дело. Это что-то другое. Я такое впервые вижу.

— Ты права. Случай сложный, и я сам его до конца не понимаю.

— Расскажи, что ты сделал. Я видела только с моей стороны.

— Накормил его, — ответил я. — Вытащить искру из сердца нельзя — она вросла, и любой рывок порвал бы сердце вместе с ней. Зато она голодная. Я дал столько силы, сколько мог, и паразит отступил, потянулся ко мне. Когда оторвался совсем, я ударил.

— Ударил и не убил.

— Не убил. Усыпил. Он наелся и спит.

Лиза кивнула, и по тому, как она это сделала, я понял, что она уже раскладывает мои слова по полочкам.

— Искра идёт прямо на силу, — продолжала она, и голос её выравнивался по мере того, как она думала вслух. — У неодарённого она сидит в сердце, больше ей быть негде, там самое сильное место. А у мага, значит, может прицепиться к источнику.

Она сказала это и замолчала, и в палате стало тихо.

Я додумывал за неё. Паразит, присосавшийся к источнику, получает не только сердце, но и всю силу мага целиком. С такой кормёжкой он может делать что угодно: перехватить власть над источником и выращивать внутри мага других себе подобных. Стать вторым Норовым, если додумывать до конца. Тело Севастьяна Лаврентьевича на моих глазах рассыпалось красными искрами, которые ушли в воду. Тогда я решил, что это остатки его силы.

Теперь я думал иначе, и картина мне не нравилась.

— Похоже, так он и держался, — сказал я вслух. — Норов. Носил в себе полный комплект этих тварей и жил за их счёт, а они — за его. Учение запретной школы или чей-то эксперимент. Но это только мои предположения, Лиза. Доказать я этого пока не могу.

— Снова к сердцу тварь идёт, — она следила. — Медленно.

— Пусть идёт. Она напилась. У нас есть время, пока всё не начнётся заново. Мы купили ему несколько дней. Может, даже недель.

— А потом что?

— Потом я должен знать, как эту дрянь убить.

Ситуация выходила паршивой, с какой стороны ни посмотри. Ехать за пациентом, который ни жив ни мёртв, мне следовало немедленно, дорога ждать не станет, и снег тоже. А тут в санатории лежит человек с магической заразой, о которой никто ничего не знает, и уезжающий хозяин земли в этой картине выглядит самым слабым местом. Уеду на неделю, а вернусь куда?

Зато теперь я знал, что писать графу. С этими мыслями поднялся с табурета, вышел из палаты, вымыл руки в тазу и вытер насухо. Потом пошёл по коридору к выходу из санатория. Лиза смотрела мне вслед из дверей палаты, и я это чувствовал спиной. Оставлять ей указания насчёт Ермолаева не требовалось: она и так понимала всё, что нужно.

В кабинете я разложил перед собой письменные принадлежности и не спешил начинать.

Нужно было писать кратко и понятно, без единого лишнего слова и при этом вежливо. Граф Бойков читал много писем в день, и я хотел, чтобы моё он прочёл до конца и сразу же отреагировал. Для такого дела у меня имелся навык из прошлой жизни, где я писал людям, от которых зависели контракты: сперва напугать фактом, а просить лишь после того, как показал, что дело уже в работе. Слог, разумеется, требовался здешний, и рука моя к нему уже привыкла.

Я обмакнул перо и взялся за письмо, оставив