Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Снизу, из обеденного зала, манило жареным: курица, картошечка, и желудок мой напомнил, что за весь день в нём побывал один завтрак. Я спустился, предвкушая, и перед самыми дверями зала меня остановила Лиза.

— Всеволод, на пару слов можно?

В руках она держала знакомую мне шкатулку. Ту самую, в которой я подарил ей часы. Девушка бережно сжимала её обеими руками.

Мы отошли в один из свободных залов, и она затворила за нами дверь.

— Я очень долго думала, — начала Лиза, глядя на шкатулку. — Она или не она. Сперва я сочла часы настоящим подарком. Чисто лекарское ремесло, вещь, лучше которой для меня не придумать, и я была этому очень рада, ты не подумай.

— Ты можешь быть со мной откровенна, — я понимал, что ей сложно решиться, чтобы высказать правду.

— Но ты нашёл ту самую шкатулку, — она перевернула её и показала дно.

На тёмном дереве, у самого края была выжжена печать. Старая и глубокая с гербовым вензелем, потемневшая от многих лет.

— Мне сначала казалось, что это ошибка. Но нет. Она настоящая. Я относила её к Ярине, и та подтвердила: за столько лет с деревом ничего не происходило. Это она, Всеволод. Наша.

— А я всё думал, поймёшь или нет, — улыбнулся я.

— Это очень ценный подарок.

Она тоже улыбнулась, я залюбовался и не стал отводить взгляд: пусть видит.

— Но Всеволод, — Лиза прижала шкатулку к груди, и голос её сел. — У меня есть вопрос. Там, где ты нашёл её, было ли остальное? Тогда я была маленькая и не знала, куда и зачем забирали все наши вещи. От матери там осталось кое-что очень ценное. Что может пригодиться тебе.

Глава 3

Я улыбнулся, и щёки у Лизы тотчас пошли краской. Она смотрела на меня снизу вверх, всё так же прижимая шкатулку к груди, и уголки губ у неё опустились.

Улыбку мою она, видимо, приняла на свой счёт и решила, что я над ней смеюсь.

За последние месяцы я успел изучить её довольно хорошо. Лиза прятала себя старательно, и первое время это у неё получалось безупречно, а потом я начал вглядываться и различать мелочи, которые прежде проходили мимо. Под маской обнаружилась девушка, которая хочет обыкновенного женского счастья и стесняется этого желания больше, чем любой своей ошибки в диагнозе.

Понимать такие вещи меня учили аж две жизни подряд. Я и теперь считал, что большая часть женской души остаётся закрытой для всякого мужского разумения, и та же Елена в прошлой жизни оставалась для меня загадкой до последнего дня. Но по крайней мере эту страницу в Лизе я читал без ошибок.

— А я уж думал, что ты не догадаешься, — сказал я после короткой паузы. — Думал, узнаешь сразу или не узнаешь вовсе. Вышло иначе.

Она подняла взгляд, и краска с её щёк ушла не сразу.

— Как же не узнать? Это одно из немногого, что осталось от нашего дома.

Губы у неё дрогнули, и она стиснула шкатулку крепче, до белизны в пальцах.

— Мама хранила в ней вышивальные принадлежности. Нитки, иголки, всякие напёрстки. Помню, как она садилась у окна и раскладывала всё это на коленях, а меня усаживала рядом и давала в руки пяльцы. Окно выходило в сад, и я всё время смотрела в него вместо канвы. Я тогда рукоделие терпеть не могла.

— А сейчас любишь?

— Шить я и сейчас не люблю совершенно. Всё, что мать пыталась привить мне в детстве, обернулось ровно наоборот, — она чуть улыбнулась. — Зато я люблю рисовать. И когда-нибудь покажу тебе кое-что особенное.

— Если ты про тот портрет в шкафу, то я уже знаю.

— Нет.

Глаза её расширились и загорелись азартом, знакомым мне по вечерам, когда она ставила диагноз раньше отца и ждала, пока он до него дойдёт сам.

Я понял, что наконец получил то, к чему шёл много месяцев. Броня её рухнула окончательно, и Лиза позволяла себе улыбки, которых при пациентах не бывало никогда. Эти улыбки предназначались мне одному, и рядом с ней я сам чувствовал себя особенным.

— Шкатулку нашёл у одного перекупа, — сказал я. — Выслеживал долго. Вещи твоей семьи в своё время разошлись по разным господам, и у меня есть список, к кому что ушло.

— Ты искал с лета?

— С того дня, как ты в первый раз обмолвилась про дом, который описали.

Тогда она сказала это между делом, разбирая травы, и больше не повторяла.

— Я думала, ты не расслышал.

— А я всё расслышал, Лиза.

— Покажи!

Такого тона я от неё прежде не слышал. Она тут же поджала губы, и стало понятно, что от собственной горячности ей сделалось неловко.

— После ужина, — улыбнулся я снова.

Лиза набрала воздуха и медленно выпустила его через нос. По лицу было видно: ждать до вечера она согласна только потому, что другого выбора у неё нет.

— Хорошо, — кивнула она наконец. — После ужина.

И мы вместе прошли в столовую, где нас уже ждали.

Ужинали в тот день поздно, и повинен в этом был я сам. Домашние есть вовремя не стали и дождались меня с Истока всем составом, о чём Степан сообщил с гордостью, едва я переступил порог столовой.

На столе была утка с яблоками, и запах её встретил меня ещё в коридоре. Степан постарался на славу: корочка блестела, а яблоки по бокам пропеклись до прозрачности.

За столом собрались все домашние, и я обвёл их взглядом, пока садился. Павел Демьянович уже присматривался к шкатулке в руках дочери, и по его лицу я видел, что вещь он узнал. Близнецы, по своему обыкновению, о чём-то молча спорили одними глазами, и Варвара, судя по всему, побеждала. Виктор ел за троих и смотрел только в тарелку: дорогу от Истока он прошёл теми же вёрстами, что и я. Слава выглядел не лучше.

Сухомлин, едва я сел, наклонился ко мне через угол стола и тихо сообщил, что купели заполнены, вода в них стоит чистая, и Леонид оповещён лично. Я кивнул ему и взялся за нож.

Не хватало за столом только самого Степана. Он привычно занял место у стены с полотенцем через руку, и тут Архип поднялся со своего места, подошёл