Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

— Садись, Степан Ильич. Ужин общий, барин велел.

— Не место челяди подле барина, — Степан упёрся ногами в пол и глянул на меня с тревогой.

Причём говорил это так, что стало ясно — предшественник Степану вот такими словами и говорил. И сколько раз я ни пытался приглашать его к столу, получалось плохо.

— Порядки в этом доме новые, Степан, давно уже об этом говорили, — напомнил я. — Садись.

Он присел на самый край стула, не касаясь спинки. Высидел десять минут и всё это время не сводил глаз с графина, а потом вскочил и кинулся менять всем напитки.

— Графин на столе, — сказал я ему вслед. — Мы сами нальём.

Слова мои его не остановили. Он обошёл стол с графином, подлил каждому, включая Виктора, который отмахнулся, и вернулся на своё место с таким видом, будто выполнил долг.

Архип же развёл руками и вернулся к утке.

— Всеволод Сергеевич, — Павел Демьянович отложил вилку. — Виктор сказал, вода у нас будет теперь иная. Позвольте спросить: её лёгочным можно употреблять или пока только купели?

— Пока только купели, Павел Демьянович. Нужно подождать, когда проверю.

За столом снова воцарилась тишина. Но ненадолго.

— Варвара говорит, синицы за неделю поклюют всю рябину, — сказал Вениамин, ни к кому в особенности не обращаясь. — А по моим записям, ягода дозреет раньше. Я считал по дням.

— Ты считал по бумаге, а я смотрела на птиц, — Варвара даже не повернула головы. — Птицы бумагу не читают.

— Гордей Лукич при них и поставлен, — заметил я. — Вот пусть он и рассудит, кто быстрее. Кстати, доложите ему оба — и по бумаге, и по птицам.

Близнецы переглянулись, и на этом спор до поры кончился.

Утка получилась отличная. Я сказал об этом вслух, и Степан заметно выпрямился. Лиза сидела напротив меня, ела мало, а на шкатулку, которую поставила рядом со своим прибором, косилась через каждые два куска. Павел Демьянович это заметил, и когда его дочь отвернулась, он поймал мой взгляд и коротко мне кивнул.

После ужина я поднялся к себе в кабинет и достал из стола бумаги, которые обещал Лизе.

Список я составлял два месяца, с помощью юриста и волгинских знакомых. Столовое серебро на двенадцать персон ушло к отставному полковнику под Волгином. Часы с боем и отцовские медицинские книги купил уездный нотариус, и книги он, по слухам, так и не раскрыл. Оба материнских кольца приобрела вдова купца Селезнёва и носила их по праздникам. Шкатулку я перехватил у перекупа, когда тот уже договорился продать её дальше, и переплатил втрое: торговаться было некогда.

Всего в списке значилось семнадцать вещей, и напротив каждой стояли имя и адрес.

Через несколько минут в дверь постучали, и я отозвался.

Лиза вошла не в простом платье, в котором работала в санатории, набрасывая поверх фартук. На ней был один из тех нарядов, который я купил ей ещё летом — красное платье с высоким воротом. Я невольно замолчал на полуслове. Надевала она его редко, и видеть Лизу такой мне доводилось раза три за всё время.

— Ты в нём как на бал собралась, — сказал я.

— Я в нём собралась к тебе, — ответила она и посмотрела прямо.

Она сделала два шага от двери и остановилась, заметив лежанку у стены, где находился Пушок; его рыжий бок поднимался редко и тяжело. Лиза наклонилась, тронула его и погладила двумя пальцами, от уха к хвосту — тем самым движением, которым она проверяла у больных тепло кожи.

— Что с ним? — спросила она, не оборачиваясь.

— Спит.

— Спит, — согласилась она, не отнимая руки. — Только сон этот странный. Дыхание с провалами, а тело тёплое. Сам он из этого сна не выйдет, Всеволод.

Она достала из кармана платья часы, откинула крышку и положила два пальца ему на грудь — туда, где под рыжей шерстью билось сердце. Стрелка обежала круг, и Лиза убрала часы обратно.

— Сто десять. Для белки это половина того, что должно быть. И удары неровные.

— Ты уже считала ему пульс?

— Позавчера я всем мерила, из интереса. Хотелось проверить часы. Было у белки сто тридцать. Я тогда решила, что он просто объелся.

— Ты права. Я как раз разбираюсь, что с ним произошло. В ближайшие дни ему ничего не грозит, да и недели, думаю, у нас в запасе есть. Хуже ему будет, это верно. Но способ, как с этим бороться, я уже придумал и жду только одного момента, чтобы начать.

Ни про Нефёдова, ни про то, кто именно сидит в этой белке, я ей не сказал. У каждого рассказа в этом доме свой вечер, и время ещё не пришло.

— Жалко его, — Лиза выпрямилась и повернулась ко мне. Лицо её сделалось таким, каким я видел его над тяжёлыми больными. — Он ведь наглый, прожорливый. А я к нему привыкла. И ничем помочь не могу.

— Можешь, — я чуть улыбнулся. — Завтра его положат в купель. Вода теперь сильнее. Посмотрим, что она с ним сделает.

Лиза широко улыбнулась, и от этой улыбки в ней вдруг проступило что-то совсем девичье.

— Вода и правда новая. Леонид сегодня пошёл первым, я сама видела. Разлёгся там, будто царь на троне, и объявил всем, что до следующего утра не выйдет.

— И что ты ему ответила? — спросил я серьёзно.

— Что находиться в купели можно самое большее час. Дальше начнутся необратимые изменения. Слишком здоровым тоже быть вредно.

— Это ты хорошо ему объяснила.

— Он сказал, что не поверил, — пожала она плечами. — Но вышел.

Я указал ей на стул и придвинул бумаги.

Она села и стала читать, а я следил за её пальцем, скользившим по строчкам. Некоторые листы она перечитывала по два раза, возвращаясь к началу. На серебре девушка задержалась, а на кольцах закрыла глаза и посидела так несколько секунд. Я не мешал ей и не торопил.

Один раз она задержалась на строке про книги и произнесла вслух тихо, для себя: «Гален в трёх томах. Отец их ещё в университете читал, до дыр». Дочитав, она сложила листы ровной стопкой, выровняла края и подняла на меня глаза.

— Нет. Здесь нет того, что я ищу.