Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

— Это всё ценные вещи, Всеволод. И дорогие, и по деньгам, и для меня. Кольца я бы хотела вернуть, и отцовские книги тоже, он о них до сих пор вздыхает. Но это всё же не то.

— Тогда скажи, что ты ищешь.

Она помолчала, глядя на сложенную стопку, и провела по верхнему листу ладонью.

— У матери был медальон. Серебряный, с крышкой, под которой ничего не было. Особый. Она говорила, что он помогает ей видеть скрытое. Что это значит, не спрашивай, я была маленькая и не понимала, а спросить потом стало не у кого. Помню только, что была вещица ей очень дорога. Она берегла её пуще зеницы ока и снимала на ночь только затем, чтобы положить под подушку.

Лиза помолчала и посмотрела на свои руки.

— Ещё помню, что я его слышала. Тогда не знала, что это часть моего дара, и думала, что так у всех бывает. У медальона был свой стук, медленный и глухой, вдвое реже маминого сердца, и я засыпала под него, когда она садилась рядом с кроватью. Мать меня и научила его слушать. Говорила: закрой глаза и ищи третий пульс.

— А потом?

— Потом пришли за долгами. Отца мы ждали со дня на день, а вместо него пришли описывать дом. Всё имущество отошло банку, и медальон тоже. Банк потом распродавал вещи по частям, кому что приглянулось. Мать отдала медальон последним. Со слезами, и то лишь потому, что отец в письме настоял. Долгов было много, и закрывать их надо было по-крупному. И всё равно не хватило.

Она замялась и на несколько секунд опустила голову.

— Потом отец устроился к Озёрову. Тот взял его личным лекарем. У отца образование хорошее, и граф ему это место обещал ещё раньше, до всех долгов.

На имени графа под красной тканью её платья вспыхнул свет. Ровный и тёплый, он шёл из-под самой груди, и сквозь ткань я видел его ясно, до последней прожилки. Артефакт, слитый с её сердцем, отозвался на потрясение и уже работал, восстанавливая то, что дрогнуло внутри.

Лиза на этот свет даже не взглянула. Она к нему давно привыкла и замечала его, наверное, не чаще, чем собственное дыхание.

— Я поищу, — пообещал я. — Банковские книги хранятся долго, а покупатели помнят, у кого что взяли. Если не найду сам, найму людей. Медальон вернётся, Лиза.

И накрыл её руки своими ладонями, обе разом.

Она снова покраснела, руки её под моими потеплели, и свет под платьем медленно померк.

— Я даже не знаю, как тебя благодарить.

— Одного поцелуя хватит, — ответил я. — Хотя нет. Не одного. Трёх.

Лиза рассмеялась и потянулась ко мне через стол. Про бумаги мы оба забыли.

* * *

Нефёдов прибыл в пятницу, к самому концу назначенного срока.

К тому времени Пушка уже не было в кабинете. Купели и в самом деле лечили его: после первого же часа в тёплой воде дыхание выровнялось, провалы между вдохами сделались короче, и я велел перенести его в санаторий — поближе к воде и к силе Истока, которая теперь шла по трубам гораздо менее разбавленной.

Лиза взяла его на себя целиком, никого не спросив. Каждый день она набирала ему маленькую ванну в тазу и укладывала так, чтобы вода доходила до половины бока и он не мог захлебнуться, сидела рядом отведённое время с часами в руке. Мало ли очнётся во сне, как говорила она, или уйдёт под воду, и никто не увидит. Пульс она считала ему по новым часам дважды за час и записывала в отдельную тетрадь, которую завела ради одной белки.

За это я был ей благодарен больше, чем мог сказать вслух, и не говорил.

Так что, когда Нефёдов вошёл, в кабинете нас было двое. Правда, второго коллекционер видеть не мог. Валерьян этим пользовался вовсю: из чистого любопытства он улёгся под самым потолком, заложив руки за голову и скрестив ноги, и разглядывал гостя сверху вниз с видом человека, которому досталось лучшее место в театре. Выглядело это до крайности комично, и мне пришлось усилием воли смотреть только на дверь.

Нефёдов вошёл в распахнутой шубе, с перстнями на обеих руках.

— А я думал, в этом доме не пьют, — сказал он вместо приветствия.

— Не пьют, — подтвердил я.

Я поднялся ему навстречу, и мы пожали руки по всем правилам этикета, и только потом я указал ему на стул. Шубу он сбросил на спинку кресла у двери, не оборачиваясь.

— Спирт у нас в ходу для иного рода дел. Для настоек, которые потом подают больным. И вот недавно одна такая склянка разбилась. Чувствуете аромат трав?

Нефёдов принюхался ещё раз, повернув голову к окну, и с уверенностью кивнул. Валерьян наверху наклонился к нему поближе и тоже потянул носом, передразнивая гостя, и я стиснул зубы.

Трав в кабинете никаких не было, и склянки тоже. Я просто поднял своим даром запах самого дома: дерево окружало нас со всех сторон, хотя обычному человеку этого не заметить, пока дерево молчит. Стоило попросить, и дом отозвался запахом свежей древесины и старой смолы — вот его-то коллекционер и принял за настойку на травах. Дед под потолком совершенно не стеснялся и даже посмеивался.

— Хорошо у вас, барон. Держите, — Нефёдов положил на стол свёрток бумаги. — Пустяк, засахаренный имбирь из Пензы. Дороги, доложу вам, отвратительные: от самой Пензы трясло так, что я боялся за свой лот больше, чем за собственную печень.

— Стало быть, лот ваш?

— Мой, — он расплылся в улыбке, и перстни его блеснули. — И не спрашивайте, барон, что это, не скажу и под пыткой. Скажу одно: за ним охотились трое, и двое из них были моложе меня и богаче. А взял его я. Так что за комиссия у вас ко мне?

— Про больных в санатории мы с вами обмолвились в прошлый раз. Вы рекомендуете, я лечу, и сделка выходит честная, в процентах.

— О да. Сделка мне нравится, — он щёлкнул крышкой табакерки, но не открыл её. — Причём получаю я не одни деньги. Все, кому я рекомендую ваше место, потом сыплют мне благодарностями. Некоторые даже артефакты дарили, вы представляете? Один презентовал мне кольцо, отводящее сглаз, и оно даже работало.

—