Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Лес в этот раз был к нам щедр. Стоило отойти от поместья на пару вёрст, и расстояние сжалось: тропы легли одна к другой, чаща расступалась загодя, и уже через час мы вышли к ущелью, на дорогу, которая обычно съедала полдня.

— Вот это магия, — восхищённо проговорил Виктор, оглядываясь на сомкнувшийся за нами лес. — Полсотни вёрст за час — и ни одной ветки в лицо. Я, признаться, до сих пор к такому не привык, хоть и живу тут который месяц.

— Лес сам решает, кому и когда помогать. Сегодня мы с тобой идём по хорошему делу, вот он и стелет.

— А по плохим, стало быть, не стелет?

— По плохим он заворачивает обратно, Виктор. Проверено на гостях. Ещё бы узнать, как это на поток поставить.

— Ой, думаю, сейчас у тебя, Сева, есть дела поважнее, — хмыкнул он. — Те же искры, что по реке разносились. Чудовища мертвы, а эта дрянь всё ещё плавает. И Бойков ждёт ответа.

Ждёт, и это была чистая правда, только ответа для графа у меня пока не было: он просил прямых последствий отравления, случаев с именами и симптомами, а у меня на руках была лишь спящая точка у сердца Ермолаева да сгоревшие обозы. Точка эта в казённую бумагу не ложится. Придётся ждать, пока отрава покажет себя, и надеяться, что к тому дню мы будем готовы лучше неё.

А про Шатунова Виктор пока не знал, и нагружать его этим я сегодня не собирался: у нас была работа полегче и посветлее.

Чаша Истока лежала перед нами прежняя, сухая, под живой горловиной из корней. Я подошёл, стянул перчатку и достал нож.

Печать эту я ставил собственной кровью, с условием, которое произнёс вслух над водой: не пущу никого, пока сам не приду с новой кровью и не попрошу открыть. Слово следовало исполнять буквально, земля такие вещи помнит лучше любого нотариуса.

Я провёл лезвием по старому шраму на ладони, и свежая кровь легла на корни горловины.

— Открывай, — попросил я. — Я пришёл.

А затем опустился на колени, положил обе ладони на землю у самой чаши и открыл себя.

Сила пошла вниз широким ровным потоком, и земля приняла её с готовностью, которой я не ждал. Первыми отозвались растения: корни дрогнули, налились, по сухим склонам ущелья прошла волна зелени, невозможной в ноябре, и мох на камнях засветился изнутри тёплым. Магия жизни заполняла чашу, поднимаясь от дна к краям, и когда она дошла до горловины, печать треснула.

Готовность обернулась жадностью. Земля брала больше, чем я отдавал по своей воле, и оторвать ладони от почвы с первого раза у меня не вышло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах поднялся ровный низкий звон, и остаток силы уходил уже помимо всякого желания. Виктор перехватил меня под локти и оттащил на два шага от края чаши.

— Она бы тебя досуха взяла, Сева, — сказал он. — Ей без разницы, кто силу отдаёт.

Корни горловины разошлись в стороны медленно и величаво, открывая жерло.

И следом за печатью вздохнула сама земля.

Гул пошёл из глубины, из-под ущелья, из-под всей округи. Почва под коленями дрогнула, по склонам поехали камешки, деревья над обрывом закачали вершинами. Землетрясение вышло небольшое и аккуратное: земля потягивалась после долгого сна, и вместе с этим вздохом снизу поднялась вода.

Она ударила в чашу из жерла тугим прозрачным столбом, разбилась о края, встала водопадом. Чаша наполнялась на глазах, вода шла и шла, чистая до синевы, и над ущельем повисла водяная пыль, в которой тут же зажглась бледная зимняя радуга.

Я подошёл к краю наполнившейся чаши и опустил в воду ладонь. Она взяла руку мягко, и по пальцам прошло тепло, которого в ней не было прежде: сила из недр входила в неё прямо здесь, на моих глазах, и вода несла эту силу в себе легко, без остатка. Ею можно было смело лечить.

Виктор стоял рядом, приложив ладонь к скале, и лицо у него было отрешённое.

— Сева, я прямо чувствую, — проговорил он. — Земные потоки изменились. Озера под нами больше нет, полость там схлопнулась вся. Подземная река теперь проходит прямо здесь, близко, я её слышу через камень. И сила… Вся сила, что идёт из земли, теперь входит в этот Исток. А из него расходится по твоим землям, во все стороны, как по жилам.

Я и сам чувствовал. Где-то далеко, за гребнями, глубоко вдохнул мой лес, от корней до вершин. Потянулась к старым трубам вода, нащупывая дорогу к купальням. Отозвался тёплой волной зимний ельник у санатория, и даже дуб четвёртой печати, глухой и дальний, повёл кроной сквозь свой сон. Земля испивала силу жадно, до самого дна, и по этому отклику я впервые за долгие недели ощутил её не полем недавнего боя, а домом.

— Значит, и вода станет сильнее, — сказал я, поднимаясь. — Это хорошо. Купели можно заполнять уже сегодня.

И первым в эту воду, по старому уговору, пойдёт Леонид. Обещание своё я помнил: очередь его начиналась раньше всех платных постояльцев, и тянуть с исполнением я не стал бы ни дня.

— Передай Сухомлину, когда вернёмся: купели заполнить и Леонида пустить первым. Сегодня же. Я ему слово давал.

— Передам, — Виктор всё не отнимал ладони от скалы. — И трубы к купелям я ещё на той неделе проверил, держат. К вечеру вода дойдёт сама, ей только дорогу открыть. Слушай, а ведь красиво вышло! Я думал, тут навсегда сухо останется после того, что мы с этим местом сотворили.

— Земля отходчивее людей, Виктор. Ей главное, чтобы по ней перестали бить.

Обратно лес был уже не так щедр: то ли устал, то ли посчитал, что чудес на сегодня довольно. Дорога разложилась на полную длину, и преодолевали мы её честно, под темнеющим небом.

В поместье вернулись только к ночи, голодные и вымотанные, зато с чувством выполненного долга.

Валерьян встретил меня в кабинете со словами: Пушок без изменений. Дышит с провалами, на зов не отвечает.

— Утром попробуем его в купель положить, — сказал я, глядя на рыжий бок в лежанке. — Вода теперь новая, сильная. Может, подлечит.

Дед кивнул без большой веры, и я оставил